Страница 37 из 80
— Градусов шестьдесят. Не меньше, — Майер стукнул ногтем по бутыли. — Славяне, славяне, а какой замечательный делают шнапс. Даже под Москвой я не пил такого.
— А вы были под Москвой? — Конраду было интересно встретить человека, с которым они, возможно, воевали в одних местах.
— Был. Как же! — Майор налил всем по второй. — Я ведь, знаете ли, с самого начала Восточной кампании на фронте. И все время в наступающих порядках. Мы танкисты… Вы почему не пьете?
Майор заметил, что Лейбниц с Конрадом не проявляют больше желания дегустировать напиток, приведший самого Майера в такое восхищение.
— Обидеть хотите? Привыкайте к фронту, господа. Уверен, что, когда мы снова пойдем в наступление, а мы пойдем в наступление весьма скоро, вы будете вспоминать этот шнапс как божественный нектар. Прошу вас, господа.
Капитан и Конрад нехотя подняли свои рюмки, ожидая наступления нового пожара во рту.
— За победу! — провозгласил майор.
— За победу! — поддержали его капитан и фон Гетц.
За победу полагалось пить по полной. Фон Гетц внутренне весь съежился, но ничего страшного не произошло. Пожар уже не был таким испепеляющим. Уже не вылезали глаза из орбит, и факел, бьющий изо рта, не был таким сильным. Все приступили непосредственно к обеду, ломая утку прямо руками и накладывая на хлеб претолстые куски сала. Горилка обладала лучшими свойствами аперитива и прекрасно возбуждала аппетит, и без того не подавленный войной.
Майор тем временем налил по третьей.
— За нашего фюрера!
При этом тосте все прервали трапезу и поднялись, застыв с рюмками по стойке «смирно».
— Хайль Гитлер!
— Зиг Хайль!
Третья рюмка уже не показалась Конраду чем-то смертельным. Она приятно обожгла пищевод и мягко улеглась в желудке. В прохладной комнате общежития, затененной с улицы кронами деревьев, растущих возле окон, стало жарко. Все трое расстегнули свои мундиры. Обстановка сделалась непринужденной и по-братски теплой. Все они были офицерами самой доблестной и непобедимой армии мира, следовательно — братьями. Все прибыли служить на Восточный фронт. Всем предстояла летняя кампания, всех их сейчас, несмотря на принадлежность к различным родам войск, объединяла общность судьбы. Сейчас они живы, это нужно ценить и этим нужно пользоваться, а что будет дальше — знают только Бог и фюрер.
И то, скорее всего, не про каждого…
Как же хорошо было оказаться снова среди фронтовиков. Жизнь сразу сделалась проста и понятна. Никаких шпионских хитростей и дипломатических уловок. Скоро он получит свой самолет, и тогда — вот мы, вот они. Тогда он покажет, что не разучился летать.
Ему захотелось что-нибудь рассказать, вспомнить какой-нибудь боевой эпизод.
— А вот у нас под Смоленском… — начал фон Гетц.
— А вы были под Смоленском?! — удивленно вскинул брови Майер.
Конрад моментально вспомнил, что летная книжка Курта Смолински гораздо скромней и чище его собственной, что воевать под Смоленском тот никак не мог, и прикусил язык:
— Мы там были в запасном полку, дожидаясь распределения на конкретные аэродромы, — промямлил он.
Хорошо еще, что фон Гетц и без того был в поту от горилки и никто не заметил, как он сейчас покраснел. Его лицо покраснело от стыда и унижения. Он был под этим чертовым Смоленском, почти два месяца не вылезал из боев, совершая по четыре-пять вылетов за день, терял там товарищей по эскадрилье, сам сбил несколько русских самолетов, получил за это сражение Рыцарский крест и погоны оберст-лейтенанта и не мог рассказать об этом кому бы то ни было!
— Ваше счастье, обер-лейтенант, что вы были под Смоленском только в запасном полку, когда там уже все кончилось, — назидательно поднял палец майор. — А там был ад! Эти русские погибали тысячами, но не сдавали город! Вы не поверите, иногда мне делалось страшно. Мою роту бросали в атаку иногда по девять раз в день! Мы расстреливали по русским по пять-шесть боекомплектов в сутки! Мы разрушали их позиции в щепки, но русские не бежали! Они только отходили и снова оборонялись. Это был настоящий кошмар! У меня под Смоленском выбило половину машин и личного состава! После того сражения мы три недели зализывали раны.
Фон Гетцу было больно слышать это. Ведь он был там! А теперь, как последний щенок, вынужден заткнуть рот и выслушивать про то, что он знал лучше этого майора и уж тем более капитана, который, кажется, из штабных.
— А вы где служили? — спросил он Лейбница, желая проверить свою догадку.
Капитан не успел ответить, потому что разошедшийся майор тут же потребовал выпить в память о погибших под Смоленском. Отказывать ему в этом было никак нельзя, и они выпили.
Молча и стоя.
— А в самом деле, капитан, — заинтересовался Майер. — Вы где служили до того, как попали на Восточный фронт?
— Я? — переспросил капитан. — Я служил в Берлине адъютантом генерал-полковника…
— Не продолжайте, — перебил его Майер. — И так понятно, что вы — штабная крыса.
— Господин майор! — вспылил штабной. — Я бы попросил вас!..
— Ты? — уточнил «господин майор». — Меня? О чем ты меня можешь просить?! Имеешь ли ты моральное право просить фронтовика?
— Погодите, погодите, господа, — вмешался фон Гетц. — Зачем же ссориться! Разве мы для этого здесь собрались? Скажите, господин майор, имеете ли вы какие-нибудь конкретные претензии к капитану?
— Претензии? — протянул Майер. — У меня есть только одна претензия. Почему война продолжается второй год, когда нам обещали победу через восемь-двенадцать недель?!
— А при чем тут капитан? — не понял фон Гетц.
— При том! Это они, — Майер ткнул пальцем в сторону обескураженного Лейбница. — Они планируют кампании. Какого черта, скажите вы мне, мы повернули на юг в прошлом году, когда мои танки были уже в сорока километрах от Кремля?! Я его уже видел в свой полевой бинокль! И каково мне было отдавать приказ своим солдатам и офицерам: «Мы поворачиваем на Тулу»?
— Но вы же сами отдали такой приказ, — фон Гетц хотел призвать майора к логике.
— Правильно, — соглашаясь, кивнул Майер. — Приказ отдавал я. Потому что получил его от Гота. Но и Гот не мог отдать такой приказ сам. Гот мог отдать приказ о том, сколько именно танков швырнуть в бой против русских в том или ином случае. Но он бы никогда сам не додумался повернуть на юг. Кроме того, над ним стоял генерал-фельдмаршал фон Бок, командующий группой армий «Центр». Но и он не мог самостоятельно отдать такого приказа, потому что уполномочен решать оперативные вопросы только в пределах полосы наступления. Значит, такой приказ отдал фюрер. Но фюрер не военный. В принятии такого решения он опирался на штаб и на штабных, следовательно, само решение готовили они! — Майер снова ткнул пальцем в Лейбница.
— Прекратите, господин майор! — почти закричал Лейбниц, возмущенный безосновательным обвинением в затягивании войны. — Так вы до чего угодно можете договориться. Чего доброго, к ночи за мной придут из гестапо. Послушать вас, так я чуть ли не в сговоре с этими русскими!
— С русскими? — Лицо майора сделалось злым. — О, да! Уж вы бы с ними договорились. Как же!
Майер снова налил всем горилки, хотя хмель и без того уже изрядно мутил головы офицерам.
— За штабных! — произнес он торжественно. — Пейте, капитан! Неужели вы не поддержите мой тост?
— Я не хочу пить только за штабных, — возразил Лейбниц. — Я хочу выпить за всех доблестных солдат фюрера, за силу немецкого оружия, за несгибаемый боевой дух германской нации!
— Зиг Хайль! — Конрад и майор встали и одновременно вскинули руки, салютуя партийным приветствием.
— Браво, капитан, — похвалил немного поостывший Майер. — А за что вас, собственно, сослали сюда, на Восток? Здесь, видите ли, иногда стреляют.
— У меня вышла маленькая интрижка с племянницей генерала… — начал было Лейбниц, и глаза его мечтательно заблестели.
— Не продолжайте, — остановил его фон Гетц. — Поберегите честь дамы. И куда вас направили теперь?