Страница 37 из 93
Но волею провидения могущественные силы, которые он желал один держать в руках, внезапно обратились против него и против его адских целей.
— Иначе и быть не могло, — сказал доктор. — Герр Шульце построил систему, основанную на совершенно ошибочных данных. Наилучшая система управления — это та, в которой нет ничего секретного, и в силу этого бразды правления после смерти одного правителя могут быть без всяких осложнений переданы другому.
— Вы сейчас увидите, доктор, — продолжал Марсель, — как все то, что произошло в Штальштадте, наглядно подтверждает ваши слова. Мы застали герра Шульце за его письменным столом — это тот центр, откуда исходили все приказы, которым Стальной город подчинялся беспрекословно, ибо они не подлежали обсуждению. Смерть застигла Шульце внезапно, в ту самую минуту, когда он писал приказ. Он предстал перед нами как живой, мне в первое мгновение даже показалось, что он вот-вот заговорит. Но этот злосчастный изобретатель стал жертвой собственного изобретения. Он был убит одним из тех страшных снарядов, которыми он намеревался уничтожить наш город. Этот снаряд взорвался у него в руке в тот самый момент, когда он подписывал приказ о нашем уничтожении. Вот слушайте.
И Марсель громко прочёл страшный приказ герра Шульце, который записал на память.
— Если до этого я мог ещё сомневаться в смерти Шульце, — сказал он, — то, что я увидел в Штальштадте, сразу рассеяло мои сомнения: жизнь Стального города прекратилась с того момента, как Шульце не стало. Подобно тому как в замке спящей красавицы внезапный сон прервал течение жизни, так смерть хозяина Штальштадта парализовала все вокруг.
— Да, — сказал доктор Саразен. — Это рука провидения. В тот самый момент, когда Шульце готов был обрушить на нас всю силу своего удара, правосудие всевышнего обратило этот удар против него.
— Да, так оно и случилось, — подтвердил Марсель. — Но не будем больше думать о том, что прошло, а займёмся лучше настоящим. Смерть Шульце обеспечивает нам мир, но вместе с тем это крах его великолепного предприятия, его полное банкротство. Ослеплённый своим успехом и своей бешеной ненавистью к Франции и, в частности, к вам, стальной король совершил ряд неосторожностей. В течение долгого времени он поставлял в кредит вооружение различным странам в надежде заставить их выступить против нас. Платежей по этому кредиту не скоро можно дождаться. Тем не менее мне кажется, что, взявшись серьёзно за дело, можно было бы поставить Штальштадт на ноги и употребить во благо те широкие возможности, которые до сих пор служили ненависти и злу. У Шульце может быть только один наследник, этот наследник — вы. Не следует обрекать на гибель такое мощное предприятие. Люди почему-то склонны считать, что наиболее выгодный способ действия — это полное уничтожение мощи противника. Какое заблуждение! Я думаю, вы согласитесь со мной, что из обломков этого гигантского крушения всё, что может служить на пользу человечеству, должно и следует спасти. И я со своей стороны готов целиком посвятить себя этому делу.
— Марсель прав, — поддержал его Октав, — и если ты, папа, согласен, я готов работать под его руководством.
— Ну конечно, я согласен и от всего сердца одобряю вас, дети мои, — ответил растроганный доктор. — Мы располагаем достаточным капиталом, и с вашей энергией и настойчивостью мы сумеем превратить Стальной город в такой арсенал, что никто в мире не посмеет напасть на нас. И так как мы, будучи самыми сильными, стремимся одновременно быть самыми справедливыми, — мы со временем научим человечество ценить блага мира и справедливости. Ах, Марсель, какие это чудные мечты! И когда я думаю, что благодаря тебе я увижу хоть часть этой мечты осуществлённой, то мне приходит мысль: отчего у меня не два сына? Почему ты не брат Октава? Мне кажется, для нас троих не было бы ничего невозможного.
Глава девятнадцатая
Семейное объяснение
Возможно, что в этом рассказе мы слишком мало уделяли внимания личной жизни наших героев. Постараемся восполнить этот пробел и посвятить эту главу их сердечным делам.
Нужно сказать, что добрый доктор Саразен, посвятивший всю свою жизнь высокому делу служения человечеству, не принадлежал к числу людей, которые в увлечении своим идеалом теряют способность замечать чувства и переживания других. Фраза, вырвавшаяся у него, заставила побледнеть молодого эльзасца. Это не ускользнуло от внимания доктора. Пристально поглядев Марселю в лицо, он старался понять причину этого волнения и, может быть, втайне надеялся, что молодой человек откроет ему свои чувства. Но Марсель уже овладел собой и, устремив на доктора спокойно вопрошающий взгляд, казалось, с интересом ждал продолжения прерванного разговора.
Доктор Саразен, несколько уязвлённый этим удивительным самообладанием и уклончивостью молодого человека, подошёл к нему поближе и, привычным жестом врача взяв его за руку, удержал её в своей, как если бы имел дело с больным, у которого он хотел проверить пульс. Но так как Марсель, по-видимому не догадываясь о его намерении, продолжал стоять молча, доктор решил сам прервать молчание.
— Марсель, друг мой, — ласково сказал он, — мы ещё не раз успеем поговорить с тобой о будущем Штальштадта. Но разве тем, кто посвящает себя служению на благо человечества, запрещено заниматься судьбой своих близких? Мне хочется рассказать тебе о том, как некая упрямая молодая девица, имя которой я потом тебе назову, отвечала своим родителям, когда они допрашивали её, почему она категорически отказывает всем молодым людям, пытающимся просить её руки…
Тут Марсель довольно резким движением выдернул свою руку, но доктор Саразен, сделав вид, что не заметил этого, продолжал:
— «Объясни мне, — допытывалась мать этой юной особы, — как это надо понимать, что ты в течение этого года отказала уже двадцати молодым людям, не пожелав даже выслушать их. Ведь все это были люди образованные, с положением, с капиталом и многие из них даже очень недурны собой. Почему же ты так решительно, поспешно, не подумав, не взвесив, отвечаешь „нет“? Обычно ты не так скора в своих решениях».
Почувствовав в этих словах упрёк, молодая особа пожелала оправдать себя в глазах матери, и так как она была чиста сердцем и обладала ясным умом, вот что она ответила:
«Дорогая матушка, я отвечаю „нет“ так же искренне, как я ответила бы „да“, если бы такой ответ подсказало мне моё сердце. Я не отрицаю, что вы предлагали мне очень хорошие партии. Но, сказать вам по правде, мне кажется, что все эти молодые люди, претендующие на мою руку, интересуются не столько мной, сколько тем, что называют лучшей, то есть самой богатой невестой в городе, и, конечно, это не вызывает у меня желания ответить „да“. И раз уж вы хотите услышать от меня всю правду, признаюсь вам, что среди всех этих предложений нет того, которого я жду… И увы, быть может, оно ещё долго заставит себя ждать, если только…»
«Что я слышу, сударыня?..» — воскликнула потрясённая мать и, не кончив фразы, устремила беспомощный, умоляющий взгляд на своего супруга, призывая его прийти ей на помощь.
Но супруг, видимо, хотел уклониться от этого тягостного объяснения или, может быть, не считал нужным вмешиваться, пока они до чего-нибудь не договорятся. Он сделал вид, что не заметил этого отчаянного призыва, и бедная девочка, вся красная от стыда и обиды, решилась высказать все.
«Я вам говорю правду, дорогая матушка, — продолжала она, — предложение, которого я жду, может заставить ждать себя очень долго, и очень может быть, что мне никогда его не сделают. И я могу сказать, что нисколько этому не удивляюсь и не вижу в этом ничего для себя обидного. Вся беда в том, что я, на своё несчастье, считаюсь очень богатой, а он очень бедный. Поэтому он и не делает мне предложения. Он ждёт…»
«Чтобы мы его сделали…» — поспешно сказала мать, не давая договорить дочери фразы, которую ей больно было слышать.
И тут вмешался супруг. «Друг мой, — сказал он, нежно обнимая жену за плечи, — разве мы могли ожидать чего-нибудь другого, если наша дочка, которая привыкла уважать и слушаться тебя с тех пор, как она себя помнит, слышит изо дня в день, как ты расточаешь похвалы мужественному, достойному юноше, выросшему в нашей семье, как ты горячо присоединяешься к своему мужу, когда он превозносит его исключительные способности и с умилением говорит о его самоотверженной привязанности ко всем нам. Если бы наша дочка, видя все это, осталась равнодушней к этому юноше, нам бы пришлось сознаться, что мы вырастили плохую дочь».