Страница 17 из 75
Действительно, уже через несколько километров от пустынного берега вид местности начал быстро изменяться. Появились ручейки и речки; затем показались частые, хотя и небольшие, озера; скоро все это образовало целую водяную сеть, вроде тех, которыми отличаются Голландия или Гвиана.
Потом степь стала заметно подниматься, и взору путешественников открылись обработанные поля с богатой растительностью.
— Тут, кажется, можно найти всякие растения: и северные и южные, — заметил майор. — Посмотрите: вот табак, а там, дальше, рис.
— А здесь, налево, целый луг ананасов, — сказал Мерчизон. — А там, вдали, плантация сахарного тростника.
— Но как это здесь все произрастает без всякого ухода: точно само лезет из земли? — спросил майор.
— Очень просто, — ответил инженер. — Здесь много тепла и влаги: теплоту дает тропическое солнце, а воду дождей сохраняет глинистая почва.
— Да, действительно Флорида заслуживает свое название „Страны цветов", — заключил майор. — Изумительное обилие красивой растительности.
Барбикен также, казалось, был доволен открывшимися перспективами, и, когда Мастон спросил его мнение относительно обозреваемой местности, председатель Пушечного клуба ответил:
— Да, мне очень нравятся эти места. Степь все поднимается, а для нас, мой достойный друг, всего важнее соорудить нашу колумбиаду на достаточно высоком месте.
— Чтобы быть ближе к Луне? — воскликнул Мастон, не подумав.
— Нет, мой друг, — ответил с улыбкой Барбикен. — Несколько метров дальше или ближе к Луне — не имеет никакого значения. Но дело в том, что на высоком месте легче и выгоднее работать. Прежде всего не придется отводить воду из будущего нашего колодца, что потребовало бы целой сети длинных и дорогих труб и постоянных машин для откачивания воды. Подумайте только: колодец — или, точнее, шахта — для колумбиады будет иметь глубину около 300 метров и должен быть совершенно сухой.
— Ваша правда, — вмешался инженер Мерчизон: — во время углубления шахты необходимо постоянно ограждать себя от воды. Поэтому крайне желательно найти возвышенное место и, по возможности, без почвенных вод. Впрочем, не беда, если мы и натолкнемся на подземные источники — мы выкачаем всю воду или отведем ее в сторону.
— Но это работа трудная и очень дорого стоящая, — заметил Барбикен.
— И трудная и дорогая, но выполнимая сравнительно легко, — ответил Мерчизон. — Нам ведь не артезианский холодец копать, который чрезвычайно узок, и потому в нем совершенно темно: приходятся зондировать и бурить вслепую. А у нас, при ширине шахты в три метра, будет сперва достаточно солнечного света, а потом легко в такой шахте устроить электрическое освещение. Будем днем и ночью долбить киркой и заступом, а когда понадобится, то и взрывать порохом, если встретятся слишком твердые породы.
— Однако, — заметил снова Барбикен, — если нам удастся найти возвышенное место и притом сухое, то мы избавимся от лишней возни с подземной водой. Постройка будет легче и прочнее. Поэтому необходимо заложить нашу шахту на месте, которое было бы расположено на несколько сот метров над уровнем моря.
— Ваша правда, Барбикен, — ответил инженер, — и по виду местности сдается, что мы скоро найдем удобный холм.
— Эх! — воскликнул Барбикен. — Как мне уже хотелось бы услышать первый удар кирки!
— А я бы хотел, чтобы сейчас был последний удар! — воскликнул пылкий Мастон.
— Скоро, скоро дождетесь, — ответил им инженер, — и, поверьте, нашему заводу не придется платить вам неустойку за опоздание работ.
— А знаете ли, какую недоимку пришлось бы вам заплатить? — воскликнул Мастон. — 100 долларов в сутки до тех пор, пока Луна снова не вернется в такое же положение относительно Земли, то есть 18 лет и 11 дней. Я уже вычислил — это составит 658 тысяч и 100 долларов!
— Нет, милостивый государь, мы этого не знали, и не нужно нам этого знать, — ответил спокойно инженер, — потому что мы свою работу закончим во-время.
— А вот и лес показался! — воскликнул майор.
Около десяти часов утра кавалькада была уже километрах в двадцати от берега, считая по прямой линии. Здесь, повидимому, кончались обрабатываемые поля.
Кавалькада вступила в густой, трудно проходимый лес.
— Смотрите, это почти фруктовый лес! — воскликнул Мастон. — Вот абрикосы, вот смоковницы, вот виноград! Смотрите, какие огромные лозы — почти виноградное дерево!
— А вот апельсины, бананы, лимоны, — указывал майор. — А это, кажется, масличное дерево? — спросил он одного из проводников. — Вот где итальянцы и французы наготовили бы себе оливок и масла!
В густой ароматной тени этих великолепных деревьев перелетали и пели стаи птиц с блестящим оперением, красотой которого нельзя было не восхищаться.
Один из флоридцев подъехал к дереву и достал между ветвей гнездо савакуна. Эту птицу называют также ракоедкой, так как она особенно охотно поедает ракообразных животных. Птица эта замечательно красива, но еще изумительнее ее гнездо — настоящий футляр тонкой работы, сделанный из великолепнейших перьев.
Майор и Мастон не могли не восхищаться красотой этой роскошной природы, несмотря на то, что они были страстные артиллеристы и деловые люди.
Один лишь Барбикен, весь поглощенный своими думами об удачном выборе наилучшего места для отливки колумбиады, оставался равнодушным к великолепию леса. Даже, наоборот, он спешил из него выбраться: роскошная почва не нравилась ему именно вследствие своего плодородия. Хотя Барбикен и не был устроен из гигроскопического материала, но он инстинктивно чувствовал воду под своими ногами, под этой плодоносной землей, а ему нужна была совершенно сухая почва.
Кавалькада продолжала двигаться вперед. Скоро встретилась довольно широкая речка, но настолько мелководная, что ее можно было переехать вброд.
Один из всадников предупредил Барбикена и его товарищей, что переезд через реку представляет некоторую опасность, если не следить за кайманами, которых очень много во флоридских пресных водах.
— Вот еще! Я их! — воскликнул храбрый Мастон, отважно угрожая крокодилам своим железным крючком.
Но его жест напугал лишь пеликанов, чирков и других водяных птиц, полоскавшихся около берегов. Они с шумом перелетели на другой берег; только большие красные фламинго не тронулись с места и продолжали тупо смотреть на людей и лошадей.
Встретилось еще несколько таких речек, но и через них переправились благополучно. Огромные кайманы, длиной в четыре-пять метров, очевидно испуганные большим числом людей и лошадей, не решались нападать на путешественников.
Дальше лес становился реже; исчезли болотные птицы и водяные животные; деревья убавлялись в толщине и росте; стали все чаще и чаще встречаться прогалины. Вдали снова показалась степь с редкими группами деревьев. Несколько раз мимо кавалькады пробегали стада испуганных оленей.
— Наконец-то! — воскликнул Барбикен, приподнимаясь на стременах. — Вот область сосны!
— И дикарей, — добавил майор. В самом деле, на горизонте безбрежной степи показалось несколько маленьких отрядов семинолов. Сперва они направились к путешественникам; затем остановили своих маленьких, но быстрых коней, потрясая копьями, и принялись стрелять в воздух из ружей, выстрелы которых были едва слышны путешественникам. Впрочем, семинолы ограничились только этими враждебными демонстрациями, не решаясь напасть на многочисленную свиту Барбикена.
Путешественники доехали до каменистого ровного места, занимавшего поверхность в несколько акров, заливаемую яркими и жгучими лучами солнца. Это место заметно возвышалось над остальной степью и казалось как раз подходящим к условиям, о которых мечтал Барбикен для установки колумбиады.
— Стой! — крикнул Барбикен, придерживая лошадь. — Как называется эта местность? — спросил он, обращаясь к свите.
— Мы называем ее Стонзхилл (Каменистый холм), — ответил один из флоридцев.
Не говоря ни слова, Барбикен слез с лошади, взял свои инструменты и начал производить нужные наблюдения, чтобы определить с возможно большей точностью географическое положение места. Перед ним выстроился отряд флоридцев и в глубоком молчаний внимательно следил за его действиями.