Страница 29 из 47
Днем рисковать не имело смысла, и Дубов отвел эскадрон в хорошо знакомые овраги.
Перед ним стоял теперь новый вопрос. Продовольствие, взятое из дивизии, подходило к концу. По соображениям Егорова, санитара и кашевара эскадрона, его должно было хватить еще на один, ну, самое большее, на два жидких кулеша. Неплохо было бы и коням задать хоть немного овса.
Выход был один: скрытно посылать в Кокоревку за продовольствием. Дубов избрал именно Кокоревку, так как был уверен в сочувствии кокоревских крестьян после раздачи хлеба.
Когда Фома с товарищами ушел в сторону деревни, Дубов подсел к Комарову.
— Пулеметы смотрел? — спросил он, с наслаждением затягиваясь ароматным дымком самокрутки из настоящего табака и покусывая между затяжками ус. В планшетке убитого офицера оказалась пачка французских сигар, но Дубов предпочел раскрошить их — и сворачивать самокрутки.
— Смотрел, — ответил Комаров и, вытянув губу трубочкой, медленно выпустил густой махорочный дым. — Так себе пулеметики, не максимы. Да и починить их только в мастерской можно.
— От кого я это слышу? Потомственный питерский рабочий говорит «невозможно»!
— Так я не говорю — невозможно, — обиженно отодвинулся от командира Комаров. — Зачем мои слова переиначиваешь? Я полагаю — трудно.
— А, значит, трудно? Это другое дело. Раз трудно, мы с тобой и займемся…
Около наваленного в кучу оружия уже сидел Ступин. Рядом с ним командир с удивлением заметил разложенные на грязной холстине инструменты, которых, как знал Дубов, у Степана раньше не было.
— Откуда? — спросил он, с любовью ощупывая сильными пальцами английский ключ.
— С паровоза. Пока вы там Яшкины байки слушали, я сбегал.
…Когда Дубов увидел, что дело с пулеметом пошло на лад, он со вздохом отошел в сторону и стал изучать свою неизменную трехверстку. Карта давно уже потеряла приличный вид: на сгибах лохмотьями висели обрывки бинтов, подклеенных второпях чем попало — и ржаным мякишем, и клейстером, и даже коллодием. На карте трудно найти живое место — все исчиркано. В этих краях Дубов бывал и прежде. Именно поэтому он свободно разбирался в путанице обозначений — линий, кружков, нанесенных на карту карандашами самых различных оттенков. Сейчас Дубову хотелось хорошенько обмозговать то, что сообщил ему от имени начальника дивизии Швах.
…Очевидно, наступление назначено на середину октября — теперь это стало ему ясно, так ясно, словно начдив сам назвал эту дату. И эскадрон получает еще новую задачу: закончив все свои дела в тылу к десятому — одиннадцатому, подойти к линии фронта и ждать начала наступления. Затем выходить с боем во фланг дроздовцам или в тыл и действовать по обстановке, но обязательно так, чтобы принести максимальную пользу наступающей дивизии.
Тут все было просто и ясно. Трудности заключались в другом.
Начдив приказал максимально усилить эскадрон к началу наступления теми самыми пленными, об «использовании» которых говорилось в инструкции, посланной со Швахом. Как тут не вспомнить старое армейское правило: никогда не выдвигай предложений, ибо тебе же и придется их осуществлять.
…Освободить пленных — а где их взять? Не наскакивать же наобум на тыловые части. Да и отрываться от железной дороги не следует: ведь не вечно же будет бронепоезд крутиться на фронте — подобьют его или отдохнуть захочется офицерам… Да, задал начдив задачу!
Глава четырнадцатая
Не думал Николай Александрович Краснинский, что ему придется ехать к дроздовцам в качестве просителя.
Но что поделаешь? Ради самой Наташи он, может быть, и не стал бы хлопотать, хотя и привязался к ней. Но тут затрагивалось доброе имя семьи, а прослыть дядей красной племянницы ему не хотелось. Он уже представил себе пошлые каламбуры: «Краснинские — Красненькие» и т. д… Да еще слезы невестки. Поэтому Николай Александрович энергично взялся за спасение племянницы.
Первые попытки договориться со штабными офицерами о том, чтобы дело Наташи не доводить до верхов, окончились неудачей. Исчезло благодушие первых недель успеха. Офицеры были раздражены, озлоблены и не скрывали своего презрения к штатскому. Но главное, все упиралось в нового начальника контрразведки дивизии, некоего капитана барона фон Вирена, недавно переведенного из корпуса. Капитана побаивались и шепотком передавали о нем самые страшные слухи. Черт знает что… садист, маньяк. Собственноручно выдирает заключенным золотые зубы. Краснинский слухам не верил. Не часто встречаются в застенках контрразведки люди с золотыми зубами. Но то, что капитан, по-видимому, неравнодушен к деньгам, его радовало.
Николаю Александровичу легко удалось познакомиться с заместителем капитана анемичным ротмистром из бывших кавалергардов со страшной фамилией Убейко, Глаза ротмистра, тусклые и застывшие, выдавали в нем наркомана..
Встретились они в ресторане при вокзале. Офицер почти не пил. Его глаза оставались сонными, неподвижными, он изредка пригублял бокал с коньяком и беспрерывно курил Краснинский отчаялся — что делать, на какой крючок его подцепить?
Но тот заговорил сам:
— Ваша э-э-э… племянница очаровательна. Я считаю э-э-э… что она не виновата, да. Э-э-э… романтика молодости. И я с удовольствием э-э… с удовольствием э-э-э…
Ротмистр безнадежно запутался в своих «э».
Так и ее закончив фразы, он внезапно придвинулся к собеседнику и, обдавая его нечистым дыханием, шепнул:
— Кокаин, десять санти, сбился с ног!
Краснинский утвердительно кивнул. Ротмистр опять помрачнел и молчал над одиноким бокалом до конца вечера.
На следующий день Николай Александрович перевернул весь город в поисках кокаина. Спекулянтов словно ветром сдуло. Говорили, что ротмистр брал порошок и, не платил, а недовольные исчезали бесследно. Но Краснинскому повезло. Один спекулянт, поверив благородной наружности помещика, продал ему пять пакетиков за бешеные деньги. Черт знает, сколько в них санти, только бы без примеси…
Радостный, Краснинский побежал к зданию контрразведки и уговорил часового вызвать ротмистра. Тот появился такой же сонный, нехотя поздоровался с помещиком, отошел с ним в сторону. И только увидев пакетики, оживился, схватил, вороватым движением сунул в карман. Глаза его заблестели, он отвернулся и поднес к носу тыльную сторону ладони. Через минуту лицо ротмистра преобразилось. На скулах заиграл румянец. Офицер улыбался, обнажая желтые зубы, и заверял Краснинского в вечной дружбе и неизменной благодарности.
— Только, сударь, племянницу я вам не выдам…
Краснинский опешил:
— Ну, знаете, господин ротмистр, это неблагородно…
— Э, поташе, любезный. Ваше счастье, что вы мой друг: за такие выражения люди исчезали…
Офицер круто повернулся и пошел к воротам. Но вспомнил, должно быть, что сейчас Краснинский единственный источник кокаина, и остановился.
— Своей глупой горячностью вы испортили все. Я собирался из любезности познакомить вас с капитаном. Адью…
— Постойте! Ради бога, забудем этот разговор, ведь мы друзья, как вы изволили сказать… — заговорил с противной самому себе угодливостью Краснинский, хватая ротмистра за рукав.
— Хорошо, ждите, — ротмистр ушел.
«Ну и тип», — подумал Краснинский и сел на скамейку у ворот.
Ждать пришлось долго. Несколько раз двери открывались, и Краснинский приподнимался в надежде, что это капитан, но напрасно. Выходили ординарцы, унтера, молодые офицеры… Это начинало уже раздражать Краснинского. Чтобы успокоиться, он решил рассмотреть дом и попытаться представить себе, кто и зачем его построил.
Странный это был дом. Его владелец решил, видимо, сочетать в нем лабаз, контору, ямское подворье и жилые помещения. Унылый, серый корпус в полтора этажа с немногочисленными слепыми окошками громоздился на целый квартал и замыкался глухим квадратом. Внутри, видимо, был небольшой дворик. За домом шли сады, огороды, с боков к нему примыкали хилые деревянные домишки. Где теперь хозяин странного дома, что стало с его делом? Давно не выезжают телеги, груженные товарами, из массивных ворот. Мостовая поросла травой, скамейку обступила крапива, из подворотни торчит одинокий пожелтевший лопух.