Страница 12 из 37
— Может все — таки поедем, связь поищем? А, Стюарт?
— Да я, в принципе, не против. Только куда ехать-то?
— Греби, старина, на восход!
— Да ну его в пень, этот восток! Пошли-ка на запад!
— Не возражаю. Пусть будет так. Греби на закат.
Мотор рыкнул вполголоса и дисциплинированно завелся. Шума — мизер, спасибо конструкторам!
Между тем начало активно светать, проявились очертания земли, от которой мы медленно удалялись. Впереди по курсу намечалось некое подобие тумана. Возможно там тоже суша, но так далеко, что и не видать. Мотор урчал, Стюарт рулил, моя нога почти не болела, если ее не тревожить, голова перестала ощущаться чужеродным предметом на плечах. Спать тоже пока не хотелось — напряжение минувших полусуток пока не отпускало. Абсолютный штиль, будет сегодня от солнца солнечных зайчиков в подарок. Лишь бы они, эти зайцы, без ударов, тоже солнечных, появились. Светило, как то водится в это время суток, было красным — красным, круглым — круглым и неторопливым. Зависло над самой водой, не спеша в свой небесный путь. Это садится оно в мгновение ока, испустив секундный зеленый луч, будто лишаясь маскировки: не золотое, а изумрудное. Да, после такого дневного пекла, закат выглядит, как обморок.
Каждый из нас подумал: «красота!», но промолчал. Среди моряков не принято восторгаться морем вслух, мы же не туристы. Вода из масляно — черной стала проявлять другой цвет: бирюзовый. Ощущение бездны под ногами усиливается лучами солнца, пробивающих эту абсолютную чистоту и прозрачность: все просматривается, но дна не видать. Глубина манит, сердце выдает паузу в ритме, дыхание прерывается. Недаром чаще всего за борт выбрасываются в утренние часы, на восходе, когда солнце еще не успевает насытить веселыми бликами волны. Просто самоубийцы проигрывают старую, как мир игру, кто кого переглядит? Должно быть это правда, что, если ты всматриваешься в бездну, то и она всматривается в тебя. Этот ответный взгляд, как гипнозом, внушает мысль о твоей никчемности, незначительности, создает ощущение микроба в стакане воды. Такая тоска! Но вот подмигнул с волны первый солнечный зайчик, и тоскливая обреченность отхлынула, как прибой с берега. А жизнь-то прекрасна! А этот блеск осколков света на морской шири так радостен, что хочется закричать: «эхехехехэййааа!», не оборачиваясь, а вдруг кто слышит. Мысли возвращаются в прежнее русло, что надо куда-то успеть, что-то сделать, кого-то найти… Суета.
Тишина такая, что звук нашего мотора, наверно, слышно на несколько миль в округе. Хотя пока поводов для беспокойства нет: нас не догоняют, с каждой милей мы все дальше от подвластного малайским бандитам судна. Может они еще не разобрались, что экипаж-то неполный. И еще надо помнить, что иногда на воде попадаются огромные плавучие стволы деревьев, сорванных в море ветром, брошенных человеком, или, пес его знает, каким образом оказавшимся в плавучем состоянии. Повернулся к рулевому Стюарту, чтоб напомнить ему об этом замечательном факте из жизни морепродуктов и замер с открытым ртом, потеряв дар речи. Лишь пальцем показал ему за спину. Но он, уже по пояс раздетый, только ухмыльнулся и даже глазом не повел.
— Да посмотри ты, дурья твоя башка, — возмущенно возопил я.
— Да видел я, видел, не переживай так. Подумаешь, плавник, эка невидаль!
— Не просто плавник, а плавники, настоящие плавничища!
Стюарт только хмыкнул:
— Уже минут десять вокруг нас воду чертят, пока ты в своем астрале зависал!
— Надо же, какие здоровенные. Интересно, что под ними?
Два огромных треугольных волнореза описывали позади нашей лодки круги и восьмерки. Здоровенные такие, что воображения не хватает, дорисовать весь облик этих морских хищников. А может это рыбки, величиной с ладошку, просто все в плавники пошли. Как карлики, в корне удавшиеся.
— Акулы. Поболе нашей пироги будут, — невозмутимо произнес рулевой.
— А на пирогу-то нашу они не позарятся?
— Да вообще-то очень редко они на лодки бросаются.
— А может это какие-то неправильные акулы, грызущие все, что ни попадя?
— Что ж, поживем — увидим.
Я даже поежился. Соседство нельзя было назвать приятным. Конечно, с борта парохода за ними наблюдать интересно, можно даже развлечения ради побросать в них чего попало. Старшего механика Зандера, например. Да нет, отравятся желчью, непереработанным спиртным и навозом.
— Во вторую мировую войну где-то здесь поблизости настоящие акульи столовые существовали. Со всех океанов приплывали попировать американскими, ну и японскими летчиками и моряками. И ведь что интересно, набивали свои утробы по самое нехочу, а некоторых людей принципиально не трогали. Всех, плавающих в округе, выедят поголовно, а некоторых оставляют, игнорируют.
— Невкусные, наверно были.
— А как определишь, вкусные или нет, если даже кусочек не отведать?
— Может они запах издавали какой-то, для акул неприятный.
— Все возможно.
— Нашего Зандера тоже, наверно, не съели бы.
— Этот сам кого хошь бы сожрал.
— Кстати, почему бы нам не перекусить чем бог послал?
— Не имею сил на возражение.
Акулы, словно обидевшись, что их собирались Зандером травить, резко потеряли к нам интерес и сгинули врассыпную. А я подсел поближе к стойкому рулевому, создал из опрокинутого ведра маленький импровизированный столик, и начал заниматься сервировкой. На сей раз бог нам послал: почки заячьи верченные, рябчики в клюквенном соусе, стерлядка под столовое вино номер 27, икра красная, черная и заморская — баклажанная. Да, вкуснотища. Но столовое ведро — не повод для романтики. Поэтому наша добрая еда потерпела волшебное преображение в колбасу копченную, сыр в ломтиках, хлеб в пакете и запаянную в целлофан воду, почти стакан по емкости. Такой воды у нас было превеликое множество, впрочем, как и брикетов твердой питательной присладковатой субстанции, которую с удовольствием грызут собаки. Это уже из спасательного рациона, позаимствованного из фрифол — бота. Колбасу и сыр надо было подъесть побыстрее, чтоб не успела испортиться. И мы в этом преуспели. Даже странно было, как это мы не догадывались, что так проголодались! Огрубели, чувства притупились.
А спать захотелось! Просто убийственно. Выпили по несколько пакетов воды, посокрушались, что скоро она нагреется, пытались беседовать, но язык отказывался ворочаться. Истинный джентльмен Стюарт предложил мне, как более пострадавшему, на часок прилечь, прикрывшись от солнца, чем ни попадя. Каким усилием я расстелил между бортами на носу катера брезентовый чехол, честно говоря, уже и не помню. Заснул, как колода, едва забрался в тень.
Вообще-то я не люблю смотреть сны, они у меня всегда тревожные, странные, зачастую просто страшные. А они мне снятся, треклятые, каждую ночь! Говорят, издержки профессии. На заре туманной юности в своей морской жизни на одном судне вообще страдал бессонницей. Легкое снотворное хоть и в лошадиных дозах на меня не влияло, а принимать что-то посерьезней не решался, все-таки на работе находился. То ли специфические электромагнитные поля, присущие именно этому пароходу так на меня оказывали свое пагубное воздействие, то ли злое колдовство поварихи, «сватьей бабы Бобарихи». Хотя, впрочем, вряд ли имели место коварные чары, тем более что поваром у нас там был старый кисловодский наркоман Андрюха. В довершение к этой напасти посыпались, как прощальный салют уходящей юности, волосы. А мне было чуть более двадцати пяти годков! Как же я мог выходить в свет со своей красавицей — женой, будучи хронически невыспавшимся и, вдобавок, удручающе лысым! Поневоле начали закрадываться и совсем маргинальные мысли, наверно навеянные из салона забытой кем-то инфоспидовской печатной продукцией. Однако, собрав всю свою волю в кулак, я решил отказаться от неплохих по тем временам денег и более-менее комфортных условий работы. Помогло! Конечно, былая грива не восстановилась, но до сих пор могу снисходительно и жалостливо поглядывать на не очень густые шевелюры своих береговых одноклассников. Да и сон восстановился, только сновидения остались. От более мрачных мужских последствий удалось вовремя сбежать.