Радуга 1

— Дуремар, конечно, пес почетный, блохастый и лишайный. Но, боюсь, живым до Петрозаводска его не довезу.

— Лишай у него от старости, — вздохнул Аполлинарий. — Наверно, действительно, дороги ему не выдержать. Черт, когда полностью околеет, кого же вместо него приспособить?

Шурик послушал немного притчу о мудрых котах из Эрмитажа и вежливо откланялся.

— Лучше бы ты, конечно, с петроглифами разобрался! — на прощанье заметил Аполлинарий.

В Петрозаводске студию можно было снять у Сереги Терехова, того, что из «Города Снов». Конечно, более комфортные условия были у «Мюллярит», но там господин товарищ Зобнев брал деньги. Терехов, естественно, тоже не забесплатно, но все равно дешевле. К тому же не высококачественную запись и мастеринг искал Шурик, ему нужна была всего лишь хорошая звукоизоляция. После репетиции «Города Снов», или записи какого-то другого случившегося коллектива, к студии подъезжал Шурик, получал ключи от студии, выдавал дежурному вахтеру «тревожный зуммер» на случай неприятности, объяснял, как нужно вырубить свет в случае поступления сигнала и поднимался наверх. Из окна открывался замечательный вид: промышленный район улицы Ригачина, примыкающий к заливу Онежского озера. Сплошные трубы и мрачные хозпостройки времен развитого социализма.

Для самого первого опыта он привез раритетный советский радиоприемник «Илья Муромец». В 1972 году этой радиоле уже было, наверно, лет пятнадцать, так что сейчас возраст почтенного аппарата не поддавался воображению. Шурик помнил его образ из своего детства по большому тряпичному лбу, скрывающему единственный динамик из плотной черной бумаги, круглым глазами-верньерами из аналогичных шашкам колесиков и антрацитно блестящему рту с желтой шкалой настройки — зубами и красным нитевидным бегунком — носом. Из детства этот громоздкий агрегат перекочевал сначала на антресоль, где всегда мешал маме, потом — в деревню, где уже не мешал никому, только пыли, собирая ее в огромных количествах. Выбросить «Илюшу» у отца рука не поднималась. Но он очень обрадовался, когда Шурик попросил его себе для одного научного эксперимента.

— Бери, не жалко. Знатная радиола была в свое время, только теперь на таких частотах уже, поди, и не передают. Можешь потом не возвращать, — напутствовал он. — Сдай какому-нибудь радиолюбителю, или в музей.

«Ага, в музей утраченного времени», — подумал тогда Шурик, но вслух ничего не сказал.

Он внес в студию «Илью» под недоуменным взглядом охранника. Охранник был бывшим работником почившего в бозе Беломорско-Онежского пароходства, и из него сыпался песок. Когда-то он слыл одним из первых стармехов, которому доверили открывать зарубежные страны для молодого в те далекие дни пароходства. Теперь Великанов служил вахтером, или, как теперь модно — охранником. Презирал униформу маскировочного цвета, заваривал чай в литровой стеклянной банке и слушал трехволновый радиоприемник. В ногах у него стоял обогреватель рефлекторного типа, на подоконнике, приоткрыв один желтый глаз, валялась пыльная кошка.

— У нас в доме в 57 году тоже у кого-то был «Илья Муромец». Да только без толку — лампы все время какие-то внутри перегорали, — кивнул на приемник Великанов. — Для украшения, что ли? Для дизайну?

— Ага, — согласился Шурик. — Будем пожарных инспекторов пугать.

Кошка подняла голову, очумело посмотрела на него, хотела зевнуть, но передумала, опять вернувшись к просмотру своих кошачьих радужных снов.

Шурик устроился в студии, подключил запись с микрофона и торжественно воткнул вилку в сеть. «Илья Муромец» осветился изнутри огоньком, но не издал ни звука. Можно было, конечно, подождать наиболее задушевных часов для экспериментов: полночь, или 3:33 — шумерское время, если верить источникам из Аляски. Но Шурик предположил, что для «белого шума», в принципе, время неважно. Или он есть, или его нет.

Он покрутил верньер настройки, погонял бегунок туда-сюда — тишина. Наконец, догадался прибавить звук. Сразу же из динамика послышался шум неизвестно чего. Радиопомехи шипят, или попискивают, а это был просто гул, реагирующий на изменение диапазона только своей тональностью. Иногда к нему добавлялись щелчки, как от взбесившегося метронома.

Минут пятнадцать Шурик крутил колесико вправо до упора — влево до упора. Гудение иногда менялось воем, вой плавно перетекал в щелчки, щелчки обрастали гулом, но ничего заслуживающего внимания не прослушивалось. Так, наверно, в подводных лодках гидроакустики слушают, как киты на кальмаров войной идут.

Он сварил себе кофе и подумал, что с таким же успехом можно и рябину пожечь, как у древних карелов принято: кровь выступит от жара на стволе — война случится, водица потечет — мир, мед появится — гости будут.

Не выпуская из руки кружки, он повернул настройку. Где-то по ходу движения, вдруг, из динамика раздался, перекрывая воющую, гудящую, щелкавшую какофонию, голос. Так могла бы говорить какая-нибудь дрессированная собака, чьи голосовые связки приспособлены под другие звуки — лай, например, или рычание. Шурик одернул руку, осторожно положив на пол недопитый кофе и попытался вспомнить, что же это было.

«Су-ка», — прохрипела из «Ильи Муромца» дрессированная собака.

— Лучше лаптем воду черпать у себя, в родной сторонке, чем в стране чужой, далекой мед — сосудом драгоценным, — проговорил Шурик, цитируя внезапно возникшие в памяти слова из 7 руны «Калевалы». Слова эти здесь были неуместны, но звук своего голоса придал некой уверенности. Он снова принялся за кофе, машинально отмечая про себя великое желание не сидеть в полумраке одинокой настенной лампы, а включить полную иллюминацию. Бесконтрольно, Шурик несколько раз как-то воровато обернулся по сторонам.

— Да что это за пьяные выходки! — снова сказал он громким голосом и добавил. — Сам дурак.

Проверив запись, старательно фиксирующуюся на свой лаптоп, он несколько раз прослушал слово, ограниченное его монологом. Было, конечно, слышно не очень хорошо, но тем не менее вполне различимо.

Что-то, то ли атмосферное электричество, то ли заблудшая радиоволна, сложило звуки в нехорошее слово. «Илья Муромец» как-то даже притих, словно стыдясь произнесенного.

— Итак, продолжим! — Шурик поставил пустую кружку на стол и даже хлопнул в ладоши, как пьяница перед очередной рюмкой водки.

Он начал медленно крутить верньер, стараясь вернуться на диапазон, где был выявлен членораздельный глас.

То, что из динамика вдруг раздался крик, исполненный ненависти и злобы, его уже не удивил. Наоборот — воодушевил, хотя и заставил вздрогнуть от неожиданности. Значит, его попытка услышать сквозь технические шумы нечто необъяснимое оказалась вполне успешной. Крик продолжался довольно долго, где-то с полминуты, наверно, отчетливо накладываясь на гудение. Потом он неожиданно прекратился, и после паузы тот же неестественный голос прохрипел: «Fan-ny». Шурик успел предположить, что слово это уже на английском, и ему соответствует перевод из разряда нецензурных, как, вдруг, из «Ильи Муромца» начал подниматься дымок.

Пока он пытался сообразить, что же делать дальше, дым загустел и окрасился чернотой горящей резины. Из динамика рвался наружу сумасшедший крик затянутого в смирительную рубашку больного, а Шурик схватил вилку, чтоб выдернуть ее из розетки, что вполне рационально, если бы не одно «но».

Провод плавился и раскалялся по всей длине, эбонитовая вилка угодливо прилипла к коже пальцев, ибо ее температура взлетела к точке кипения воды, если не выше. Все это произошло в одно мгновенье, потом внизу, на электрическом щите выбило предохранитель. Сидевший невдалеке Великанов услышал характерный щелчок отстрелившегося контактора, а кошка вскочила на подоконнике, как ошпаренная: шерсть у нее поднялась дыбом, она зашипела и завыла по-кошачьи, одним горлом, глаза широко раскрылись.

Но Шурика уже успело изрядно тряхнуть жалкими 220 вольтами, что, присовокупливая к этому боль от жесточайшего ожога всей ладони, ввело его в состояние нестояния: случилась кратковременная потеря, если так можно выразиться, сознания. Он лишился чувств, и последнее, что смог услышать, был тот дикий крик, разрывающий на части старую бумагу динамиков «Ильи Муромца».