Страница 36 из 62
— Пусти, ошалелый! — отбивался Ивонин. — У меня дела еще.
— Эва! Завтра на заре я уезжаю, так уж эту ноченьку твои дела подождут.
— Ин ладно.
Они вышли на высокий берег, окаймленный густым тёмным кустарником. Под ногами шуршал разметанный багрянец листьев. По черной реке катилась светлая дорожка.
— Одер, — задумчиво сказал Ивонин. — А у славян издревле Одрой сия река прозывалась. Уже и забыто, что во всех сих местах славянские племена жили и на костях их пруссы свое благополучие воздвигли.
— Да еще и тем недовольны. Снова хотят славянские земли заглотнуть.
— На сей раз не выйдет… Одначе рассказывай.
Выслушав Алексея Никитича, он вздохнул.
— Вечно та же история. Тотлебен да Корф стращают, что нас же в Европе северными варварами звать будут, Фермор их в сем поддерживает; в результате русские солдатушки и кровь льют и голодные ходят, а прусские бауэры мошну набивают. Запрошлую неделю консилиум в главной квартире был…
— А кто нынче в ней состоит? — перебил Шатилов.
— Генерал-квартирмейстером[33] Штофельн, начальник артиллерии — Глебов, начальник инженеров — Муравьев, штаб-доктор — Кульман, главный провиантмейстер — Маслин. Да что в них толку при Ферморе! Крепка тюрьма огородою, а рать — воеводою. С Петром Семенычем они вовсе по-другому толкуют.
— Что же он? Совсем занемог?
— Борется с недугом. То сдаст командование Фермору, то снова, чуть полегчает ему, в должность вступит, хоть иной раз и в великом жару… Так вот на консилиуме заслушаны были доклады товарищей твоих по провиантмейстерской части: офицеров Корсакова, Груздавцева и Бока. Все то ж показали, что от тебя сейчас слышу, а толку чуть.
Они помолчали.
— О чем же еще главная квартира суждение имела?
Ивонин оживился.
— Еще о хлюсте этом, о Тотлебене. Уже его и Фермор не стал переваривать. И то сказать: в его отряде завелись многие женщины, тащат с собой разного скарбу. До того дошло, что некоторые офицеры в неприятельский лагерь на пароль ездили и там шнапс с зейдлицевскими молодчиками пили. Фермор назначил было заместо Тотлебена генерала Еропкина. Но разве этакого объедешь! Тотлебен в Петербург кляузу настрочил, и все попрежнему пошло.
Издали донеслась солдатская песня. Голоса звучали стройно, ладно.
— Славно поют, — промолвил Шатилов. — В одной тюрьме сидеть, в одном полку служить — споешься.
Песня гремела:
Пенье неожиданно оборвалось, и чей-то тонкий голос надсадно зачастил:
— Это уж не иначе, как со столичным образованием, — засмеялся Ивонин. — Должно, служил допрежь в камердинерах. Пойдем-ка к ним, Алексей.
Когда они подходили к костру, вокруг которого сидели и стояли солдаты, тот же надсадный голос рассыпался быстрой скороговоркой:
— Тьфу! Уймись, дурень! — с сердцем сказал кто-то.
Вокруг засмеялись на разные лады.
— Ай да Емковой!
— Емковой! — приостановился Шатилов. — Это не тот, что у покойного Микулина служил?
— Тот самый. Сейчас он, в свой черед, канониром при гаубице. Мужик — что золото. Да вот сам посмотришь. Емковой, поди-ка сюда! — крикнул он, выходя на свет.
Солдаты нестройно поздоровались: по тому, как многие из них заулыбались, Шатилов понял, что его друга здесь хорошо знают и любят.
— Чего изволите, вашбродь? — не спеша приблизился Емковой.
— Вот премьер-майор интересуется, как живется тебе.
— Благодарствуем на этом. Только какое же солдатское житье? Известно: под голову кулак, а под бока и так.
— Я Евграфа Семеныча знавал, — тихо проговорил Шатилов. — Не забыл, поди?
Емковой истово перекрестился.
— Царство ему небесное! Вовек не забуду. Голубиной души человек был, и антилерист знатный: он меня обучил бомбардирскому делу.
— Ты все еще в Углицком полку?
— Никак нет! Во втором Московском… Нас оттуда, почитай, с полсотни сюда переведено.
— Надоело тебе, небось, по чужой земле таскаться?
— А то… Сейчас, вашбродь, сенокосица. Стоги-то духовитые, теплые. Как подумаешь, — эх, мать честная!
— Все война, — сказал Ивонин.
Солдат покачал головой.
— Что же войну корить! Иной раз и за нож возьмешься, коли разбойник нападет. Война трудна, да победой красна.
У костра чей-то голос добавил:
— Особливо, ежели с прусачьем воевать доводится. Эти нас, как пауки, сосали.
— Лес сечь — не жалеть плеч, — отозвался другой.
— Слово-то какое! — восхищенно сказал Шатилов. — Прусачье! Кто это придумал?
— Промеж себя завсегда так его называем, — отозвался Емковой. — Касательно же войны, если дозволите наше простое солдатское слово молвить, то мы, значит, так судим: когда поля межуются, то по стародавнему обычаю парнишек на меже секут, чтобы помнили, значит, где межу проложили. Эвон и немчуру надобно, как границу сделают, накрепко высечь на ней. Дескать, мол, войной да огнем не шути.
— Правильно, Емковой, — серьезно сказал Ивонин, — давно пора так-то. Ну, прощайте, братцы. Авось, мы еще поучим немца. И не на границе, а в самом его дому.
— Каковы? — сказал Шатилов, когда они немного по-отдалились. — Хоть война с прусачьем трудна, да победой красна. Вот он, наш солдат.
— Нет его лучше во всем свете, — тихо, даже как бы торжественно сказал Ивонин: — и храбр, и силен, и духом бодр… Одного только недостает.
— Чего же?
Ивонин с силой сказал:
— Достойного военачальника. Таких солдат не Фермор и даже не граф Салтыков вести должен.
— А кто? — горячим топотом сказал Алексей Никитич. — Есть ли такой?
— Сперва полагал я так о Захаре Чернышеве. Его в ноябре прошлого года из плена выменяли, и он себя очень похвально с той поры выказал. Однако вижу, и Чернышев не тот. Армии новый Петр нужен: кто бы всю силу ее молодецкую в одно собрал да взорлил над Фридериками и Даунами… — Он вдруг осекся и словно нехотя проговорил: — Может, и есть такой! С самого Кунерсдорфа присматриваюсь. Великих дарованиев человек. А выйдет ли что? Про то, кто ведает? И не спрашивай сейчас больше об этом.
Они долго шагали молча, и длинные их тени бежали рядом с ними, то отставая, то перегоняя их на капризных поворотах тропинки. Подул сильный ветер. Листва на деревьях шепталась чаще и беспокойней. С реки все явственнее доносился плеск волн.
— К непогоде, верно, — сказал Шатилов. — Осень близится. Что ж в главной квартире? До конца года собираются марш-маневры предпринимать? План-то есть у них?
— Какой же план! — со скукой возразил Ивонин. — Цесарцы все так же от решительных действий уклоняются. Даун опять хочет нас в первый огонь втянуть, а сам отсидеться за нашей спиной. Но на сей раз мы уже научены. Петр Семеныч хочет ограничиться операциями в Померании, имея целью взять Кольберг и укрепиться на Балтийском побережье. А вместе с тем, дабы показать всю ненадежность положения Фридерика, совершить набег на Берлин. Для этой цели будет выделен особый отряд.
33
Должность, соответствующая начальнику генерального штаба.