Страница 45 из 74
Ночь прошла тревожно. Богдан послал отряд козаков, который, бесшумно переправившись через Стырь, напал на немецкую пехоту и многих переколол.
Утром следующего дня оба войска снова выстроились на равнине. «С утра был густой туман, — пишет Н. Маркевич. — Обе армии были задавлены мглою, в девять часов она рассеялась, открылось зрелище, которое заняло душу и неустрашимых; блеск оружия, стон земли под конницею приводили в изумление».
Король ободрял свою армию. Хмельницкий в горностаевой мантии, препоясанный освященным мечом, скакал между рядами козаков, «и голос его, приводивший врагов в трепет своей резкостью, разносился на далекое пространство».
Никто из противников не желал первым начать атаку: король не хотел терять выгод своей позиции и мощной артиллерии, козаки выдвинули вперед знаменитый табор, составленный из трех рядов сцепленных телег. В три часа пополудни Иеремия Вишневецкий повел в атаку 18 хоругвей. Сам он мчался впереди, с обнаженной шпагой, без шапки и без панцыря. «Стремительным и быстрым движением, — говорит Освецим, — они заставили попятиться все козацкое войско и разорвали табор, хотя при этом и сами понесли чувствительные потери». Вишневецкого поддержали полки Конецпольского, а следом за ними вся польская армия перешла в наступление. Пржзиемский придвинул артиллерию и осыпал градом ядер позицию козаков и татар. Козаки, дрогнувшие на своем правом фланге под напором Иеремии, опрокинули зато в центре прусскую и курляндскую пехоту. Поляки бились с небывалым ожесточением, но трудно было предсказать, на чью сторону склонится окончательная победа.
В этот момент Ислам-Гирей неожиданно покинул свой наблюдательный пост на холме и, сопровождаемый всеми мурзами, поскакал с поля битвы. Заметив это, вся татарская орда обратилась в стремительное бегство, бросая свои арбы, награбленную добычу, раненых, больных и мертвых.
Трудно сказать, что вызвало эту панику. Впоследствии хан заявил, что на него и на его войско напал великий страх вследствие яростного натиска неприятеля и особенно из-за пушечного огня, но скорее всего тут не обошлось без обдуманной измены по договоренности с поляками. Как бы там ни было, левый фланг позиции оказался открытым, и польские хоругви стали быстро заходить в тыл козакам. Хмельницкий с конницей бросился туда, чтобы закрыть прорыв, но не мог пробиться из-за начавшейся суматохи.
Тогда произошло событие, являющееся самым непонятным во всей цепи неясных событий, связанных с этой битвой: Богдан круто повернул коня и в сопровождении еще нескольких человек поскакал вслед за ханом.
Что побудило его так поступить? Враждебно настроенные по отношению к гетману историки построили целый ряд гипотез и домыслов: Богдан, дескать, опасался, что козаки выдадут его полякам, чтобы за его счет купить себе почетный мир. Богдан сознательно предал свое войско, доверив командование пехотой изменнику Гурскому, и как раз это повлекло бегство хана и т. д. и т. п.
На всех этих «исторических сплетнях» не стоит останавливаться. Вся предшествующая и вся последующая деятельность Богдана ставит его неизмеримо выше подобной клеветы. Во всем, что он делал, красной нитью проходит сознание огромной важности государственной и национальной идеи и неуклонное (пусть с временными зигзагами), исполненное ответственности служение этой идее.
Не прошло и двух недель со дня злополучной битвы под Берестечком, как гетман энергично организовал новый отпор полякам, что, конечно, никак не вяжется с досужей версией об его «измене». Что касается предположения о бегстве Богдана «страха ради», то и оно не выдерживает критики: десятки и сотни раз он доказал, что трусость он презирал.
Причина ухода Хмельницкого с поля сражения заключалась, конечно, в том, что он надеялся посредством личного вмешательства уговорить хана вернуться[141]. Однако Ислам-Гирей хорошо продумал игру, которую начал. Возобновлять борьбу с поляками он отнюдь не намеревался, зато появление у него беззащитного гетмана натолкнуло его на мысль, что не худо бы придержать у себя этого неукротимого человека: такая карта всегда могла пригодиться. Поэтому хан не только не прервал поспешного отступления, но и не отпустил из своей ставки Богдана, сделав его фактически пленником, Богдан находился под стражей, по некоторым сообщениям — даже связанный[142].
Станислав Освецим сообщает, что Хмельницкому удалось выкупиться за 150 тысяч талеров. Быть может, он и в самом деле дал татарам выкуп, но большего внимания заслуживает информация, переданная царю Алексею Михайловичу его украинским агентом, подьячим Григорием Богдановым. Там имеется указание, что Иван Выговский «поехал наскоро на Украину к войску, которое войско оставлено было для береженья пограничным городам… И он да тех Татар велел козаком побивать и полон и всякую добычю отнимать… И он де козаком наказывал, чтоб они Татаром говорили: будет гетмана Крымской царь вскоре не отпустит, и он, писарь, собрав войско, тотчас пойдет и станет ево ждать на перевозех и учнет на перевозех людей ево побивать… и Крымскому де царю учали, пришод многие мурзы, говорить: для чего он у себя гетмана держит и с Войском Запорожским нелюбов всчинает? И Крымской де царь говорил, что он гетмана держит при себе по любви… и он де велит его, гетмана, отпустить и проводить до Украинных ево городов»[143].
Выговский заговорил с ханом на самом понятном для того языке, и результат не замедлил воспоследовать; что касается выкупа, то это очень правдоподобно: деньги татары брали во всех случаях: и с врага и с союзника.
Исчезновение Хмельницкого, разумеется, произвело плохое впечатление на его войска. Поле битвы осталось за поляками. Однако отступление было совершено козаками в относительном порядке. Принявший начальство Джеджалий отвел армию на новую позицию. За ночь козаки вырыли с трех сторон окопы и поставили сцепленные возы. С четвертой стороны их прикрывало глубокое болото.
Когда прошел первый приступ ликования, паны принялись обсуждать, что делать дальше. Штурмовать ли козацкий лагерь или повести осаду? «Предприятие это было нелегкое, — пишет Освецим, — табор козацкий был многолюдный и огромный, так что конца его не было видно, в нем пылали многочисленные костры и кругом возвышались сильные земляные укрепления, притом козаки уже находились в отчаянии, а отчаяние даже боязливых делает храбрыми».
Решили осаждать. Со всех сторон полетели в козацкий лагерь ядра и пули. Козаки энергично отвечали, но, конечно, их огонь был значительно слабее польского. Джеджалий послал к королю парламентеров с единственной целью: добиться хоть на день перемирия и увеличить брустверы. Ночью козаки под начальством Богуна совершили вылазку, нанесли большой урон осаждающим и перетащили к себе несколько пушек. Паны злобствовали. Обсуждая условия, на которых следует договориться с козаками, «одни заявляли, что надо оказать милосердие, казнив смертью только старшúну и особенно выдающихся бунтовщиков, другие же настаивали, чтобы, дав слово относительно прощения и потом отняв пушки и оружие, распределить пленных по полкам, перебить их поголовно, отнять у оставшихся все привилегии, на вечные времена запретить употребление оружия, истребить их веру и навсегда уничтожить самое имя козаков»[144].
Положение осажденных день ото дня становилось все более критическим. На узком пространстве были заперты многие десятки тысяч людей, в значительной части незнакомых с дисциплиной, не обладавших выдержкой и хладнокровием. Управляться с ними было очень трудно. Отряд в тысячу козаков под начальством полковника Балабана был поставлен позади лагеря, чтобы препятствовать уходу мелких партий.
Болото, которое прикрывало тыл осажденных, играло теперь для них роковую роль, препятствуя отступлению. В одну из первых ночей козаки сумели перебраться через него, применив чрезвычайно остроумный прием — один из тех, который обессмертил их имена в истории народных войн: они разложили пики свои по болоту, по пять вместе, на шесть вершков одну от другой, Причем концы пик соприкасались так, что образовался один, сплошной ряд. Затем козаки начали перекатываться по пикам, переворачиваясь с боку на бок; последние, выбравшиеся на твердую землю, переволокли за собой все пики.
141
Согласно сообщению полковника Семена Савича, Богдану удалось уговорить хана вернуться, и он даже послал с полковником Лукьяновым соответствующий приказ войску. Но на следующий день шел дождь, татары приуныли, стали поговаривать, что это дурная примета, и в конце концов побежали дальше (Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, т. III, Спб., 1861, стр. 476–479).
142
По словам французского историка Шевалье, хан осыпал Хмельницкого упреками: он-де уверил татар, что поляков только 20 тысяч и борьба с ними будет нетрудной. Хан грозил выдать Хмельницкого полякам в обмен на пленных мурз (Pierre Chevalier. Histoie de la guerre des Cosaques contrę la Pologne […] Pan's, 1663. p. 148).
143
Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, т. IIІ, Спб., 1861, стр. 469–470.
144
Дневник Станислава Освецима. Киев, 1883, стр. 102. Любопытно, что при обсуждении этого «плана» паны удалили под благовидным предлогом Адама Киселя, считая, что даже он может возмутиться.