Покидая мир

— Сандерс субтекстуально дает нам понять, что вы — опасная крошка… А теперь валяйте подайте на меня рапорт за употребление слова «крошка».

— С чего бы это мне писать на вас рапорт, профессор? — поинтересовалась я.

— Я думал, вы из этих фанатиков политкорректности или скрытых феминисток… или даже крайних юбер-феминисток.

– Über, с умлаутом? — уточнила я.

— Сандерс предупреждал, что вы молодец. Молодец настолько, что не дали нашему дорогому президенту, Теду Стивенсу, себя запугать.

— Можно мне водки? — спросила я.

Мы сидели в баре, и добродушные подкалывания Мелчера уже заставили меня пожалеть, что я приняла его приглашение выпить по коктейлю после работы, тем более что другая моя коллега, Стефани Пелц, предупреждала меня о том, что с Марти, этим распутником, лучше дела не иметь. (Мелчер в свою очередь предупредил меня, что Стефани — главная сплетница на кафедре. «Но поверьте, не единственная, и за первое место между ними идет настоящее сражение».)

Марти Мелчер. Лет пятьдесят с хвостиком. Плотный, неопрятный, с густой шапкой вьющихся седоватых волос и усами, как у моржа, делавшими его похожим на американскую версию Гюнтера Грасса (с умлаутом). Специалист по американской прозе двадцатого века. («Не эти ваши второсортные подражатели Золя, а настоящие имена: Хемингуэй, Фицджеральд, Фолкнер».) Мужчина, при взгляде на лицо которого напрашивался эпитет «поживший», хотя вернее, пожалуй, было бы назвать его «пережившим». Определенно, Мелчеру довелось пережить многое (по словам Стефани Пелц): три развода, длительная война со спиртным, чуть не разрушивший его карьеру служебный роман со своей начальницей Викторией Мэттингли, который закончился тем, что женщина пережила нервный срыв и во всем призналась мужу. Тот нанял двух бандитов, и они отмутузили Мелчера, когда он возвращался к себе домой в Бруклин.

— Можно мне водки?

— «Грей Гуз»[58] со льдом подойдет? — спросил он.

Я кивнула, и Марти, подозвав официанта, сделал заказ.

— Я все стараюсь вас раскусить, Джейн. Наблюдал за вами издали, представьте. Возлюбленная великого Дэвида Генри… я его в самом деле высоко ценил, даже последнюю сумасшедшую книгу. Отказалась от завидного места в Висконсине, ради которого большинство новичков в академической жизни готовы были бы перегрызть друг другу глотки. Неудачная попытка в финансовой сфере — или там было что-то, о чем мы не знаем, а не просто кусок не по зубам? И затем, не успели попасть сюда, на замену нашей любимой Деборы Холдер (кстати, я-таки однажды пробовал подбить к ней клинья, но получил отпор), — бабах, и вы уже добиваетесь карательных мер для главного хоккейного кретина. И вот что я вам скажу — все это просто здорово, дитя мое. Вы молодец, крепкий орешек. Вы показали, на что способны, да так, что нам, приговоренным к пожизненному заключению в этих стенах, о таком приходится только мечтать.

— Приятно, что у меня есть сторонники.

— Ну, а возлюбленный у вас на сегодняшний день имеется?

— Это довольно личный вопрос.

— Простое любопытство.

— Нет, я в одиночном плавании.

— Не нужен ли попутчик? На неполное время, разумеется.

Я рассмеялась:

— Вы и впрямь подбиваете клинья к каждой, да?

— Совершенно верно.

— Спасибо за угощение, профессор.

Вернувшись к себе, я позвонила Кристи в Орегон и рассказала, как лишила себя всех шансов остаться в университете Новой Англии.

— Оставаться честной в самых разных ситуациях — это всегда трудно и часто мучительно больно, — сказала Кристи. — Поступишь по совести — и получишь по шапке. Поступишь против совести, и тебя все равно накажут, да еще и сама себя замучаешь. Правда, у тебя-то, как правило, нет поводов для подобного самобичевания.

— Ну почему все у меня в жизни так запутанно и противоречиво?

«Не исполняем должного, / Что не должны — творим. / И только мыслью тешимся, / Что кары избежим…»

— Браунинг? — предположила я.

— Близко, но мимо. Мэтью Арнолд.

— Помилуй, кто в наше время цитирует Мэтью Арнолда?

— Я, — отчеканила Кристи. — А вам, мадам, советую устроить себе нечто вроде внутренней ссылки. Что я имею в виду: ходи в университет, читай лекции, учи своих студентиков — увидишь, они тебя полюбят. Сразу не убегай, чтобы, если кому понадобишься, тебя могли застать на месте. Сиди в кабинете подольше, на случай, если студентам что-то от тебя будет надо. Добивайся, чтобы книгу напечатали. Что до кафедральных коллег и университетского начальства — будь с ними вежлива, но держись подальше, если только не пригласят на совещание или о чем-то не спросят. Ты здесь, но тебя нет — надеюсь, ты понимаешь, к чему я клоню. А еще, будь я на твоем месте и имей такой неслабый счет в банке, я бы обязательно потратила часть денег. Лучше на какую-нибудь ерунду.

Я последовала совету Кристи. Придя в университет в понедельник, я провела свои занятия, отсидела положенные часы в офисе и испарилась. Так я держалась до конца недели — сосредоточившись на том, чтобы по возможности контактировать со студентами, как можно лучше готовиться к лекциям и семинарам, и приветствуя коллег вежливыми, но сдержанными кивками.

Пока я отрабатывала свой новый профессиональный стиль, мне выпала счастливая карта. Рукопись моей книги «Инфернальная двойственность» приняли к публикации, и не где-нибудь, а в издательстве «Висконсин Юниверсити Пресс»! А говорят еще, что Америка — страна, не знакомая с иронией. Я решила до поры до времени помалкивать по этому поводу и никому ничего не рассказывать. Но через два дня на заседании кафедры профессор Сандерс сделал это за меня:

— Мне вчера позвонил коллега из Висконсинского университета и сообщил, что в этом году в их издательстве увидит свет книга профессора Говард. Я уверен, что вы все присоединитесь к моим поздравлениям Джейн с таким достижением.

Затем Сандерс перешел к другим вопросам.

После совещания ко мне подлетела Стефани Пелц:

— Боже, вашу книгу приняли в печать! Да еще в Висконсине! Висконсин… Господи, да ведь он входит в десятку лучших университетов страны.

В двадцатку было бы точнее. И тем не менее…

— О, это просто удивительно, Джейн. Что же вы молчали, ничего нам не говорили? — продолжала Стефани.

Я не ответила, только поблагодарила за поздравления. Не успела она отойти, как меня потянул в сторону Марти Мелчер.

— Ловко, ловко, — заговорил он. — Все вы, гарвардские, хитрецы.

Ага, Марти, именно этому нас и учат в Кембридже: как ловчить и хитрить.

Но я просто кивнула и мило улыбнулась в ответ на его замечание.

И это был последний раз, когда кто-то на кафедре упомянул о моей книге. Жизнь в университете Новой Англии текла своим чередом. Я вела занятия. Общалась со студентами. Покончив с делами, немедленно сбегала из университета. Словом, залегла на Дно.

Ко второй части совета Кристи я тоже прислушалась и потратила часть денег со своего счета. Но я не стала легкомысленно их проматывать. Нет, самая здравомыслящая часть моего «я» рассудила иначе и направила меня на поиски надежных риелторов в Соммервиле. Через четыре дня я решилась выложить двести пятьдесят пять тысяч девятьсот пятьдесят долларов за двухкомнатную квартиру на тихой зеленой улочке сразу за Дэвид-сквер. Квартира располагалась на верхнем этаже дома в стиле «американская готика», построенного в тысяча восемьсот девяностые годы и оформленного барочными завитушками, заставляющими вспомнить Гранта Вуда. До меня квартира принадлежала недавно умершему профессору философии из Тафтса, старому холостяку, который проживал здесь со своими книгами и чередой котов (неистребимый запах кошачьей мочи преследовал меня повсюду). Кухонная обстановка относилась к эре Никсона, ванная и туалет восходили к временам Эйзенхауэра. Зато имелась огромная гостиная с балконом, выходящим на улицу. Спальня была большая, да еще и с просторной нишей, в которую идеально вписывался рабочий кабинет. Пол, хотя и нуждался в циклевке и покраске, оказался вполне крепким. А вездесущий оценщик недвижимости, который умудрился сунуть свой нос в каждую щель, порадовал меня известием, что грибка нет и стены можно штукатурить хоть сейчас.

58

«Грей Гуз» («Grey Goose») — французская водка.