Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 13 из 192

Новая атака ведущей пары «мессеров» не дала им договорить. Новые снаряды разбили остекление. Логинов уже не мог больше маневрировать. Самолет теперь шел по прямой. Воздушные вихри, гуляющие по кабине, принесли к Цибуле мелкие красные брызги. Он понял, что это кровь командира. Ее много летало в воздухе, и еще было больше, видимо, там, в передней кабине. Немцы опять заходили в атаку с разных сторон, Цибуля выбрал того, который был ближе, – командира пары. Он, видимо, опытней и опасней. От ненависти, от опасности он с такой силой сжал зубы, что челюсти свела судорога. Стало трудно дышать. Он левой рукой ударил себя по лицу. Мышцы лица и шеи расслабились. Удушье прошло. Теперь-то он уж точно знал, что больше одной атаки они не выдержат. Сейчас будет его последняя сегодня, а может быть, и навсегда последняя пулеметная очередь по врагу.

«Спокойно, штурман, вложи в эту очередь все, что ты знаешь и умеешь. Стреляй, пока пулемет не откажет», – сам себя убеждал он.

Цибуля припал к пулемету, поймал истребителя в кольцо прицела, затем сместил точку прицеливания чуть вперед от мотора врага и дал длинную очередь. Ему показалось, что истребитель дрогнул, но в местах установки оружия у «мессера» вспыхнули огоньки, и по самолету ударила барабанная дробь снарядов. Цибуля еще раз прицелился и снова нажал на спусковой крючок. Пулемет выполнил команду и ответил врагу длинной очередью. «Мессер» качнулся и стал заваливаться на левое крыло, задирая нос. Враг был уже не опасен.

Только после этого до сознания Цибули дошло, что их мотор работает с перебоями. Что они не летят, а, наверное, садятся. Земля мелькала совсем рядом. И тут самолет пополз по ней на животе. Левая нога шасси, висевшая до этого под крылом, начала загребать землю и разворачивать самолет влево. Но вот что-то с треском сломалось, и из-под крыла вылетело оборвавшееся колесо вместе со стойкой. Пыль и скрежет. Над головой штурмана прогремела еще одна очередь, проревел выходящий из атаки «мессер», и все стихло.

– Командир, жив?.. Командир, ответь!

Но из передней кабины никто не отзывался. Штурман открыл верх турельного фонаря и вылез вначале на фюзеляж, а потом сразу на крыло.

Логинов, с залитым кровью лицом, не сидел, а висел в привязных ремнях своего сиденья. Да, от худшего его спасла только бронеспинка пилотского кресла, которая взяла часть пуль и осколков на себя, защитила голову и спину летчика, позволив ему какое-то время, несмотря на ранение, управлять и посадить самолет.

– Командир! Логинов! Данил Филиппыч!

Летчик потерял сознание. Нужно было быстро вытащить его из машины.

Осмотревшись, Цибуля увидел, что от ближайшей деревни набежали люди, и это обрадовало его. Он осторожно расстегнул привязные ремни и освободил летчика от лямок парашюта, расстегнул и снял шлемофон с головы. Прибежавшие подоспели вовремя – и вскоре летчик оказался у Цибули на руках.

– А что, парубки, – обратился он к ребятам, – есть в станице ликарня?

Сразу несколько голосов ответило:

– Есть, есть. И ликарь дюже хороший. Хилург называется, операции делает.

– О це гарно. Бегите к нему. А я сейчас летчика принесу.

Ему хотели помочь, но он никому не хотел отдавать командира и, бережно прижимая его к себе, пошел к деревне.

Мальчишки бросились бегом вперед, чтобы предупредить врача. Взрослые молча шли сзади, готовые в любую минуту прийти на помощь.

…Сельский врач не смог вернуть летчику жизнь. Выполнив свои печальные обязанности, он вышел из операционной, оставив живого наедине с его печалью и думами…

Глава вторая Отступление



События дня вынудили майора Наконечного вечером собрать весь полк, чтобы объяснить личному составу обстановку и поставить новую боевую задачу на следующий день войны.

– Товарищи, враг прорвал наши оборонительные порядки и сейчас рвется на Житомир. Получен приказ завтра с рассветом начать перебазирование на новый аэродром, под Чернигов. Боевые экипажи и самолеты уходят на новое место после выполнения боевой задачи. Личный состав и имущество – автомобилями после вылета самолетов на задание, – говорил командир, как всегда, спокойным, рокочущим на нижних регистрах голосом, а Матвею слышался огненный вал фронта, накатывающийся на них с ужасающим грохотом, вынуждающий полк уходить на восток, чтобы не сгореть напрасно в его пламени.

– Старший наземного эшелона – майор Сергеев, – прервал думы Матвея голос Наконечного. – Инженеру оставить запчасти и людей для ввода в строй неисправных самолетов. Для их перегонки оставить экипажи Митрохина. Готовность к боевому вылету и перебазированию с рассветом. Вопросы есть?

Люди молчали. Молчал и Наконечный. Он не торопился с окончанием совещания: хотел, чтобы люди лучше осмыслили обстановку. Гавриил Александрович верил в своих людей и был уверен, что глубина понимания происходящего даст им новые силы.

Тишина все больше давила на плечи, пригибала головы к земле, наэлектризовывала воздух. И когда она достигла зловещего накала, с травы поднялся капитан Чумаков:

– Товарищ командир, разрешите?

– Конечно, Евсей Григорьевич. Тебе, как политработнику, не можно, а обязательно нужно.

– Товарищи командиры! Я так же, как и вы, воспринял приказ о перелете в тыл как наше отступление. Я считаю, что это явление временное. Отступать тяжело, стыдно людям в глаза глядеть, но полк наш с полным напряжением сил вел бои, каждый честно сражался на своем месте. Завтра мы уйдем отсюда, оставив здесь могилы наших боевых товарищей. Но мы должны, и мы будем сильнее врага. Мы уходим, чтобы обязательно вернуться с победой.

…Ночь наступила темная, душная. Небо и звезды были отделены от людей плотными черными облаками. Западный ветер вместо прохлады и ночной свежести нес на аэродром запах гари. Запах войны. Густой и дымный воздух вызывал тревогу и внутреннее напряжение. Василию и Матвею не спалось.

Осипов старался уйти мыслями от войны, так как понимал: пока в голове и в глазах война, он не уснет. Лежал тихо, боялся потревожить товарища. Но Червинов несколько раз глубоко вздохнул, заворочался и тем выдал себя.

– Василий, я ведь тоже не сплю. Говорят, чтобы быстрее заснуть, надо заставить себя думать о чем-то абстрактном, успокаивающем. Кто лошадей, а иной слонов считает до ста или до тысячи. Я этим советом пользовался, а вот сегодня ничего не получается. Все вспоминаю сегодняшнее утро, обманчивую мирную картину в начале первого вылета. А потом смотрю на эту же землю глазами нашего третьего полета: пожары, дым и пыль. Каково нашим красноармейцам и командирам там, на линии фронта? Мы прилетели, задачу выполнили и, если живы остались, улетели на аэродром. Тут есть передышка. А у них? Огневой бой успеха не принес – значит, надо сойтись врукопашную. Сошлись, а сила силу ломит. Кто остался живой, надо отходить. А фашисты не отпускают. Пятиться неудобно, бежать – догонят. По своему разумению, я думаю, что отступать намного сложнее, чем наступать. Мы-то все время готовились наступать, а приходится отступать. И выходит, что у наших командиров на земле, в пехоте, дела непростые.

– Ну, командир, по-твоему, получается так: вот в пехоте и у танкистов сложно, а у нас, в авиации, вроде бы и просто. Мы ведь тоже каждый день в бою: летаем все время без своих истребителей сопровождения, как правило, в меньшинстве ведем бои с истребителями врага. Все время приходится обманывать зенитки противника, кроме того, иногда и свои по нам постреливают. Каждый день в огне ходить по нескольку раз, по-моему, непросто. Тоже надо уметь и в бой войти, и из боя выйти. Так что хрен редьки не слаще.

– Да! В этом отношении ты прав. Конечно, у каждого свои трудности. И у нас сейчас проблема: как уснуть. Давай еще раз попробуем. Может быть, и получится.

В наступившей тишине стало слышно ночную жизнь аэродрома. По звукам, что проникали в палатку, Осипов старался угадать, где и что происходит.

«В первой эскадрилье», – подумал Матвей. Наверное, закончили регулировку или регламентные работы. Стал слушать пробу мотора, мысленно оценивать правильность действий невидимого ему техника.