Я был власовцем

– Это «ревун», – сказал Сахаров, – буй такой, обозначает фарватер. Качаясь на волнах, он издает такой звук, чтобы привлечь внимание проходящего судна.

Опять новость для нас, сугубо континентальных жителей, серых русаков.

К вечеру мы были уже на датской земле, в Гедзере, маленьком портовом городке на южной оконечности большого датского острова Фальстер. Поезд уже ждал прихода парома, пересадка заняла не более получаса, и мы уже ехали по совсем-совсем незнакомой стране, жадно вглядываясь в мелькающие за окнами картины ландшафта. Поражала общая ухоженность, прилизанность даже полей и садов, которые мы видели. Огородов в нашем, привычно русском смысле мы не видели вовсе. Деревень, опять же, в нашем понимании – тоже нет. Все хутора и хутора на небольшом отдалении друг от друга, иногда мелькнет скопление людских построек, по нашим понятиям – побольше села, поменьше городка, обязательно с протестантской церковью и зданием ратуши, над крышей которой высится башенка, вроде нашей пожарной каланчи. Все, что мы видели, мы старались примерять на наши масштабы, сравнить с чем-нибудь нашим, знакомым и родным. К огорчению, не всегда это получалось.

Как-то мы заговорились, отвернулись от окон, и вдруг слышим:

– Смотрите, смотрите, по морю едем!

Мы кинулись к окнам – действительно, наш поезд шел по морю! Справа и слева, впереди и сзади и под нами тоже – везде вода! Вот чудо!

Сахаров смеется – что, не видели еще такого? По дамбе едем, девять километров длиной дамба с острова Фальстер до острова Зееланд. Тут море мелкое, вот дамбу и построили. Чудно как-то – дамбу-то нам не видно, и создается впечатление, что вагоны катятся прямо по воде.

Уже в спускающихся сумерках мы въехали на территорию другого датского острова. Поодаль от дороги виднелись все такие же ухоженные хутора, как и на острове Фальстер, только они были окружены какими-то белыми пятнами, иногда весь хутор был окружен чем-то белым, как выпавший снег. Было 1 ноября, по нашему календарю мог быть и в самом деле снег, но почему он окружал только хутора? Каждый хутор представлял собой дом, обязательно каменный, иногда двухэтажный, с примыкавшими каменными же просторными хозяйственными постройками, тоже обычно двухэтажными. Примыкавшая к дому и сараям территория окружена каменным забором с воротами. Сад, имевшийся у каждого хутора, располагался за пределами этой огороженной территории. Вокруг хутора располагались поля, уже опустевшие по осеннему времени, но показывающие следы тщательной послеуборочной обработки почвы.

Эти белые пятна у хуторов возбудили наше любопытство, и мы строили самые разные догадки. Сахаров, глядя на нас и слушая, только посмеивался, но ничего не говорил. Было видно, что он знает, в чем дело, но его забавляет наша почти детская наивность и непосредственность. Вдруг мы увидели впереди поворот дороги и у поворота – хутор вблизи полотна, с этим таинственным белым пятном вокруг.

– Сейчас узнаем! – дружно вырвалось у нас.

Через несколько минут мы уже мчались в каких-нибудь ста метрах от этого хутора и в еще не сгустившихся сумерках ясно различили, из чего состоят эти белые пятна вокруг хуторов, это были огромные, в несколько сот голов, стаи белых, как снег, кур!

Вот оно, оказывается, что! Дружным смехом мы отметили наши открытие!

Оказывается, хозяева хуторов выпускают кур осенью на поля утром, чтобы пастись, а вечером, перед сумерками, те возвращаются домой и собираются огромными стаями вокруг усадьбы в ожидании, когда их впустят в курятник. Каким же должен быть курятник! Вот оно, частнокапиталистическое хозяйство!

Поздно вечером мы вкатились под стеклянную крышу огромного копенгагенского вокзала. В городе – затемнение, но какое-то условное. Достаточно света на всех улицах, только окна домов зашторены. В зале, куда прибывают поезда, огромные застекленные витрины с рекламными выставками самых разнообразных товаров – мебели, мехов и др. На каждой витрине – вывески магазина, которому принадлежит витрина. Идем мимо этих витрин и таращим на все глаза.

Гостиница – рядом с вокзалом. Успел прочитать огромную вывеску-рекламу на крыше четырехэтажного здания: «Йербаанотель», значит это «отель «Железнодорожный».

Все здесь вызывает наше удивление. Чистота, лоск, тишина, ковры, бронза, позолота, лак. Бесшумный ресторан внизу, кельнеры, двигающиеся плавно и вкрадчиво, совершенно бесшумно, обслуживающие молниеносно. Все так непривычно. Уже два с половиной года я не держал в руках нож и вилку, привык во всех случаях жизни орудовать одной ложкой. Приходится заново всему учиться.

Мне отведен отдельный номер, рядом с номером Сахарова. Ванна, горячая вода, махровая простыня и накрахмаленное полотенце, душистое мыло в сверкающей кафелем и никелем ванной. Европейский сервис окружил со всех сторон серого русского солдафона, за несколько коротких дней игрой судьбы перенесенного из дымных псковских болот на эту ухоженную, вылизанную датскую землю.

Удивление вызвала конструкция двойных дверей в номере. Дверь, как шкаф, только дверцы этого шкафа открываются и спереди, и сзади, т. е. в коридор тоже. Между дверцами – приспособление для развешивания одежды. Сахаров предупредил меня, чтобы я обязательно выставил на ночь сапоги за дверь.

– Не упрут? – спросил я.

Сахаров только сердито взглянул в сторону моей серости.

Утром меня разбудил странный, ровный шум, доносившийся с улицы через полуоткрытую фрамугу окна. Подхожу, отдергиваю штору и вижу с высоты третьего этажа: вся улица перед гостиницей запружена сплошным потоком велосипедистов, катящих в одну сторону. Их были тысячи – этих безмолвных всадников, мужчин и женщин, сосредоточенно крутящих педали и катящихся впритык друг к другу. Никогда ничего подобного не видел! Что это? «Демонстрация», – подумалось мне. Потом выяснилось – на работу ехал рабочий, трудовой датский люд. Через час улица обрела обычный вид. Вечером картина повторилась, только толпа велосипедистов катилась в обратном направлении.

Но утром меня ждал еще другой сюрприз, серьезнее. Когда я открыл дверцы этого странного шкафа в дверях, где я с вечера на плечиках и крючках развесил свои вещи, предусмотрительно положив пистолет под подушку, по фронтовой привычке, оказалось, что шкаф пуст! Совершенно, абсолютно пуст! Вот так шутки! Остался без мундира, без шинели, без фуражки и главное – без штанов. Что делать? Не идти же в одних трусах к Сахарову в номер за советом. Да, сапоги! Надо же посмотреть сапоги! Конечно же, их тоже уперли. Ведь спрашивал же Сахарова, не упрут ли? Приоткрываю дверь и осторожно выглядываю в коридор. Сапоги тут, на месте! Хватаю их немедленно и втаскиваю в номер, сгоряча не замечаю даже, что они начищены до зеркального блеска. Однако надо проверить – мои ли сапоги, не подменили ли?

Верчу в руках, разглядываю их со всех сторон, тут только замечаю, что они блестят так, что в них можно глядеться. Размышляю, что бы это значило? Какой-то легкий звук, еле уловимый шорох, чуть слышно щелчок донесся со стороны двери. Прислушался – все тихо. Подошел к двери, распахнул дверцу шкафа – ба-а! Мой костюм и шинель висят на вешалках, брюки отглажены, мундир вычищен! Так вот в чем дело! Вот для чего эта странная конструкция дверей – шкафа! Стало смешно, и на душе полегчало: все цело, ничего не пропало, наоборот, все приведено в порядок.

Ну, Европа!

Через полчаса пришел ко мне Сахаров справиться, как я. Рассказал ему, уж он хохотал…

– Хотел ведь вас предупредить, чтобы вы не развешивали вещи по стульям в номере, а повесили бы в этот шкаф, ночью все вычистят – да забыл. А вы сами догадались – только на одну половину, развесили в шкафу, а вот для чего это делается – не сообразили, – давясь от смеха, говорил он. – Таких сюрпризов вам будет еще довольно здесь, в Дании. Культура человеческих отношений здесь очень высока, гораздо выше, чем в Германии.

Посмеявшись, он повел нас завтракать. Мы давно уже забыли, что можно есть так вкусно, обильно и в такой приятной обстановке за столом с белоснежными, накрахмаленными скатертями, с чудесным пивом, шипящим и пенящимся в высоких тонких стаканах с предупредительными и ловкими кельнерами. Заправлял всем Сахаров – он заказывал, предварительно справившись о наших желаниях, он же расплачивался датскими кронами. Мы еще денег не имели.