Страница 60 из 81
Требовательно зазвенел междугородний звонок. Это, конечно, Александр. Говорить не хотелось. Не хотелось никого ни видеть, ни слышать. «Эх, не будь я начальник МУРа, пошел бы сейчас в бордель!» — подумал Слава, все слушая перезвон. Наконец он снял трубку.
— Славка, ну где ты пропадаешь? — раздался оживленный голос Турецкого. — Я слышал, поздравить вас можно! Поздравляю! Молодцы! Я только что в контору звонил, думал, ты еще там. Погорелов доложил о захвате.
— Что еще доложил? — спросил Слава.
— А что еще? Еще какие-нибудь успехи есть?
— Деликатный, значит, — похвалил Погорелова Вячеслав.
— Да что случилось-то, Слава? — забеспокоился Турецкий. — Только не пугай меня, что Тото отбили вооруженные до зубов абреки.
— Никто ее не отбил. Сидит в СИЗО.
— Ты что, переутомился? Так выпей.
— Выпил уже. Саша, ничего у нас с ними не выйдет.
— То есть?
— Она молчит. И будет молчать. Уж поверь мне. Мы с тобой всяких разных повидали. Эта грузинская княжна не проронит ни слова.
Саша замолчал. И даже через семьсот километров, разделявших их, Грязнов увидел растерянную физиономию друга, вспоминавшего нелепую очкастую Тамару.
— Ты же видел ее мать.
— Кого?
— Нино Свимонишвили ее мать. Тамара передала ей записку сегодня. Там так и написано — дорогая мама. Да и показания есть. Земляков, так сказать.
Александр все молчал, и Славу вдруг понесло.
— Мы так ждали этого захвата, так готовились. После стольких месяцев неудач! Все прошло без сучка без задоринки. Я так радовался, когда мы везли ее в МУР…
Вячеслав все-таки закурил сигарету.
— И что? Она не дает показаний?
— Она дала показания. Против себя.
В трубке буквально нарисовался вопросительный знак.
— Она показала, что подпись Ильи Висницкого под разрешением к применению препарата — дело ее рук. И замолчала. И поверь мне, будет молчать, как Зоя Космодемьянская.
— Ну ты сравнил! Я, конечно, не ура-патриот, но разница между ними все же есть.
— Разница есть. И сходство есть.
— Ну подожди. Переночует в камере. Барышня она изнеженная, привыкшая к комфорту, — утешал друга Александр.
— Брось, Саша. Совершенно ясно одно — через Тамару мы на лабораторию не выйдем. Притянуть Сергея Висницкого или Нину нет оснований.
— А что Илья Николаевич?
Вячеслав помолчал.
— Он в больнице, — наконец ответил он. — Погорелов тебе, значит, не сказал?
— Нет. Я и с Костей сейчас разговаривал. Тоже ничего не сказал. Только про ваши успехи. Да что случилось-то? Покушение, что ли?
— Нет, сердечный приступ. Это я его, Сашок, уделал. Ты, вероятно, прав был. Ни при чем он. Только мне все не верилось. А Костя, как всегда, удар на свою грудь принял, объяснялся с генеральным. Представь: государственного человека, руководителя крупного ведомства увозят из кабинета начальника МУРа прямо в больницу, в предынфарктном состоянии. Смотри телевизор, расскажут.
Теперь замолчал Турецкий. Слава слышал, как друг прикуривает, затягивается сигаретой.
— Ну, Слава, сейчас из наших кабинетов модно в больницы уезжать с сердечными приступами, — как бы весело ответил он. — Взять хоть тутошнего мэра бывшего.
— У Ильи Николаевича был настоящий сердечный приступ. Я даже подумал, что он умер. Да еще с такой улыбкой блаженной на лице. Словно отмучился. А Костя мне ни слова в упрек не сказал. И тебе тоже. Говном я себя чувствую, Саша. Почти убийцей.
— Брось, Слава, — жестко ответил Александр. — То, что ты так себя чувствуешь, доказывает как раз обратное. Ты маму Фрязина вспомни и невесту его. И надпись над головой убитого Володи. И все твои угрызения совести пропадут. Потому что не мы убийцы, а они. Не мы оборотни, а они. Илья Николаевич — их жертва, а не наша. Молчит Тото? Мы будем рыть дальше. Докопаемся! И ложись-ка ты спать. Я тебе завтра позвоню.
Вячеслав и вправду вдруг почувствовал необычайную усталость. Он едва добрел до постели и рухнул. «А я ведь даже не спросил Сашу, как у него-то дела?» — подумал Вячеслав, проваливаясь в сон.
…Дима Чиртков вышел из метро, подошел к автобусной остановке. Прошло семь, десять минут, автобуса не было.
— Ну да, сейчас полдень, у них, у господ, обед, конечно, — переговаривались на остановке пожилые женщины, имея в виду водителей автобусов.
Днем на остановках всегда в основном пожилые женщины стоят, подумал Дима. И ведь правда — полдень, можно час простоять. И Дима пошел пешком. До дома Володи Фрязина было четыре автобусных остановки. Двадцать минут ходьбы. Надо было сразу идти, а не ждать. Но сразу идти не хочется — а вдруг автобус подойдет. А потом — тоже не хочется: только ты отошел, а он приехал. И обидно, что столько ждал, а идешь пешком. Поэтому никогда не надо ждать. «Ждать и догонять — хуже нет», — присказка Грязнова. Надо сразу идти.
Так думал Дима, уже свернув внутрь жилого массива и изо всех сил стараясь не оглянуться: а вдруг автобус все же подойдет!
Дима навещал Елизавету Никитичну часто. Так часто, как мог себе позволить. Раз в две-три недели. Верочка, Володина невеста, жила у Елизаветы Никитичны до сороковин. Потом вернулась к себе домой. К своим родителям. Кто ж ее упрекнет? Это правильно. Для Верочки. Не должна она всю оставшуюся жизнь жить воспоминаниями. А Елизавете Никитичне ничего, кроме памяти о сыне, не осталось на этой земле. Дима приходил, приносил какие-нибудь вкусности — фрукты или конфеты. Елизавета Никитична обязательно что-нибудь пекла к его приходу. Они садились пить чай, и Дима рассказывал:
— Представляете, взяли главаря группировки преступной, это дело еще Володя начинал…
Или:
— Знаете, та мошенница, которая квартиры скупала у стариков, Володя ею занимался, так она попалась. Помогли Володины наработки…
Во всех его рассказах присутствовал Володя. Он был у истоков каждого расследованного дела. Именно его допросы, его план следственных действий помогал разоблачить преступника. Пусть рассказы эти и были приукрашены, но ради появлявшегося на щеках пожилой женщины слабого румянца можно и приукрасить. Так считал Дима. Получалось, что Володя жив, сидит рядом с ними. Только разговаривает не сам, а голосом Димы Чирткова. Елизавета Никитична вытирала белоснежным платочком слезы и спрашивала:
— И какой срок они получат?
Или:
— Как же она могла так? Может, у нее своя драма?
Сегодня был как раз свободный день. Вернее, утро. Операция по захвату машины с наркотиками прошла успешно. Все они провели в МУРе сутки. Теперь следовало ждать результатов лабораторного анализа. В МУР можно сегодня заявиться и попозже. Надо позвонить от Елизаветы Никитичны. Может, можно и еще попозже, чем просто попозже.
Так думал Дима, перепрыгивая через осенние лужи. А прыгал он потому, что шел не по улицам, а напрямик, по диагонали. Шел через сквер, потом через стройку, затем через пустырь. А за пустырем уже и Володин дом.
На пустыре что-то происходило. С сумасшедшим лаем носился спаниель. Его длинные уши трепетали на ветру черными пиратскими флагами. Он носился по одной прямой, вперед-назад. Из-за лая Дима сразу и не услышал звука выстрелов. Двое мальцов, лет по пятнадцать, молотили из пистолета по стоявшим метрах в двадцати пивным банкам. Одержимый охотничьим азартом пес метался от банок к пацанам и обратно. Он никак не мог обнаружить дичь, бедное животное.
Вся группа была столь увлечена занятием, что на подошедшего сзади Чирткова никто не обратил внимания.
— Что это вы здесь делаете, а? — спросил Дима фразой лопоухого второстепенного героя фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен».
Пес как раз мчался навстречу, размахивая своими пиратскими ушами.
— Чего ты, дядя? — через плечо бросил один из подростков, едва глянув на Диму. — Иди себе, у нас спортивная стрельба.
И точно. В руках парня был спортивный пистолет. Марголина. Это Чиртков успел рассмотреть.
— Откуда оружие? — спросил он парнишку.