Страница 7 из 18
Александра же заботливо добавила:
– Ты, вообще, список себе напиши того, что нужно. В город съездим, я мужика какого-нибудь подряжу. У меня тут все схвачено, за все заплачено. Любой свезет.
Маше отчего-то это тоже не понравилось. Хотя а что такого? Не ее дело, возьмут с собой в город на машине – низкий поклон. Но все равно Мария сослалась на миллион дел, недораспакованные вещи, пообещала заглянуть снова, пригласила к себе и поскорее ретировалась. Дел и вправду было непочатый край.
Давешний мужичок, прижимая к груди наволочку, печально сидел на лавке у крыльца, поджав ножки. На лице его была написана великая скорбь и виднелась недюжинная работа мысли: где бы стрельнуть денег на бутылку дешевого портвейна. По согнутым плечам, поджатым ножкам, скорбной складке на лбу даже Маше было понятно, что дядечка зашел в тупик.
Маша почувствовала к нему жалость. В душе ее волной всколыхнулось желание помочь. Купить, что ли, у него его дурацкую чернику? Муж ругать будет, что деньги потратила…
Маша осторожно присела на лавочку рядом, тоже поджала ноги и как бы между прочим спросила:
– Вам много денег нужно?
Мужик вздрогнул от неожиданности – не рассчитывал на подобный вопрос, рождающий смутную надежду, – и с готовностью пионера заспешил:
– Да нет, мне бы всего-то рублей двадцать, даже восемнадцать. Не хватает вот… Вы возьмите, ягода хорошая, крупная, не пожалеете…
– Двадцать рублей у меня есть, только дома. И Вы мне помогите лучше бочку передвинуть и еще корыто старое убрать. – В Марии нарождалась хозяйка собственного поместья.
– Так отчего не помочь, помогу. И еще что нужно сделаю, ты только, хозяйка, скажи. Это вы ведь позавчера приехали?
– Мы. С мужем. Но он по делам ушел.
– Хм, по делам, – хмыкнул дядечка вроде бы как неодобрительно, но ничего не добавил. Поднялся со скамейки и заспешил по дорожке в сторону Машиного дома, на ходу бросив короткое:
– Незабудка!
Машка не успела даже подумать, почему это незнакомый дядька зовет ее вдруг незабудкой, как из кустов вылезло лохматое серое страшилище ростом почти что с небольшого пони и двинулось следом, совершенно игнорируя Машу. Маша испуганно вжалась в ближайший куст, а дядечка равнодушно кивнул:
– Не, она не кусается…
Сложно было поверить в то, что такое чудовище не кусается, но Маша не успела дать оценки вероятности быть сожранной на месте, за спиной раздался скрип распахиваемого окна и гневный голос Александры:
– Машка, не вздумай ему денег дать. На шею сядет, каждый день пастись станет. Никчемный он.
Мария и мужик разом втянули головы в плечи, будто пойманные с поличным. Мужик оказался посмелей, обернулся и укоризненно протянул:
– Ну зачем ты так, Александра…
Мария вступилась:
– Саша, он только помочь мне обещал. Мне нужно бочку передвинуть, а муж по делам уехал.
Незабудка тоже присоединилась, низко и гулко забрехала в сторону окна.
– По делам? Македонский! – Александра громко фыркнула и захлопнула створки.
Они двинулись своей дорогой, Маша старалась держаться подальше от невероятной собаки, но потом с удивлением и смехом заметила, что на ногах у мужика разные тапки: один темно-синий, а другой коричневый, и забыла бояться.
Все-таки Мария была неприлично доверчива и наивна для своих лет. Легкая добыча для мошенников и цыганок. Развести ее ничего не стоило, было даже неинтересно. Махровый лох.
– Как вас зовут, извините? – спросила Маша.
– Зови Степанычем.
– А по имени, если можно?
– Меня все зовут Степанычем, – упрямо повторил мужик и, подумав, добавил:—Но, если изволишь, то Николаем.
– Очень приятно, Николай Степанович, а я – Маша. Мария Македонская.
– Какая Мария? – Степаныч чуть не выронил из рук наволочку, остановился. Внимательно с ног до головы оглядел Марию и тяжело вздохнул, покачал головой.
– Македонская, – повторила недоумевающая Маша. Конечно, фамилия у нее теперь выдающаяся, но что уж так-то? – Вам не нравится?
– Отчего ж, красивая фамилия. Видная. Только не для тебя она.
Маша обиделась, хотела не показывать вида, но губы надулись сами собой.
– Не обижайся, это я так… солнце голову печет. Хорошо, что вы в начале лета приехали, до осени успеете дом подлатать. А то намерзнетесь зимою-то.
– У нас полы хорошие, теплые, а колодец с большим дебетом, – сделала попытку защитить свой новый дом Маша.
– А-а-а… Это да… Только печка у вас, зараза такая, в избу тянет и щели в стене…
На этом дошли они до дома. Отсюда, с дороги, было невооруженным глазом видно, что латать тут не перелатать: пошло вбок крыльцо, облупилась краска, покосилась входная дверь, ставни болтались кое-как. Палисадник густо зарос бурьяном. Подгнили доски колодца.
Степаныч толкнул скрипучую, висящую на одной петле калитку и галантно пропустил Машу вперед. Незабудка покорно уселась у калитки, принялась зло и жадно выкусывать блоху.
– Можно ей во двор зайти? – попросил Степаныч:—Когда она одна по улице бродит, люди ругаются сильно. Могут камнем бросить.
Так они все втроем очутились внутри густо заросшего бурьяном и крапивой двора. Вдоль дырявого забора мощно тянулся кверху молоденькими дудками жирный борщевик. Колосилась сочная, свежая тимофеевка. Узкая дорожка, теряясь в траве, вела к дому, к которому с другой стороны ровной стеной приближались роскошные, усеянные шишками ели.
– Зато посмотрите, какая у нас красота! У кого еще за домом такой лес чудесный? – призвала в свидетели Маша.
– Лес-то? Лес да, хороший. Живописный лес, – согласился Степаныч, ловя ногой спадающий синий тапок, как само собой разумеющееся добавил:—Только волки зимой близко подходят, к самому дому.
Маша замерла в испуге от этой его практичности, волки у крыльца решительно не входили в ее планы.
Степаныч оказался мужиком сильным, жилистым. Помогая себе кряхтеньем, перекатил двухсотлитровую бочку туда, куда указала новая хозяйка, вытащил с дороги в закуток оцинкованное бельевое корыто, по собственной инициативе убрал какие-то доски и замер в ожидании, вопросительно глядя на Марию. Мария сбегала в дом, достала из кошелька пару десяток и с ними в руке вернулась на улицу.
– Спасибо вам, Николай Степанович, вот ваши деньги.
Степаныч, сообразив, что здесь не обманут, моментально расслабился, принял деньги с достоинством не конченого еще пьяницы, для приличия поговорил с Машей минуту-другую о пустяках и, пожелав удачи, засеменил со двора, шаркая разными тапками. За ним засеменила и блохастая Незабудка. Сквозь борщевик мелькнули блеклая клетчатая рубашонка, грязно-серый лохматый бок.
Не успела Маша замочить в цинковом корыте снятые в доме занавески, как Степаныч с Незабудкой вернулись снова. Степаныч, видимо, опохмелился – подобрел, лицо разгладилось, в глазах появился интерес к жизни, а руки перестали мелко подрагивать. Даже разномастные тапки его, казалось, помолодели. Из глубокого кармана опасно выглядывало толстенькое горлышко бутылки, заткнутое клочком газеты.
– Добрая ты девочка, Маша, не дала умереть, – как ни в чем не бывало продолжил Степаныч, будто и не уходил никуда. – Знаешь, как тяжело с утра, когда трубы горят? Вижу, что не знаешь. А я вот поправился и решил еще помочь зайти. На, тебе. На сдачу дали.
Степаныч разжал кулак, распрямил заскорузлые, грязные пальцы и протянул Марии шоколадную конфету в ярком фантике.
– Говори, что делать надо. Я ведь много не пил, смотри, – и в доказательство он выудил из кармана бутылку, с гордостью продемонстрировал Маше, что напитка в ней осталось больше половины.
Дел у Маши было невпроворот. Да и муж ей сегодня оказался не помощник. Мужичок, даже пьяненький, был как подарок, но в голове вовремя всплыли слова Александры:
«В городе купишь, отдашь». И еще: «Не вздумай ему денег дать. На шею сядет, каждый день пастись станет».
Соединив для себя оба высказывания воедино, Маша виновато произнесла:
– Спасибо, но не нужно, наверное. Скоро муж придет, он мне поможет.