Страница 22 из 57
Нужно сказать отдельное слово про костюмы «кадрильщиков и кадрилыциц». «Санкт-Петербургские ведомости», писали, что публику потрясло убранство и великолепие участников, но еще больший восторг они испытали, «когда все увидели в таком же ополчении и с такими же кавалерскими доспехами дам благородных в броне военной на колесницах, по древнему обыкновению каждого народа устроенных, которые богатством и аллегорическими фигурами, а притом и хитростию художников воображали зрителям дух победоносия. Одеяние кавалеров богато блистало драгоценными каменьями, но на дамских уборах сокровища явились несчетные: словом, публика увидела брильянтов и других родов каменьев на цену многих миллионов».
Удивления достойно – участвовать в спортивном состязании в бриллиантах. Мало того что тяжело и неудобно, но ведь не побоялись потерять драгоценности-то! Но таковы вкусы XVIII столетия. Бриллианты еще со времен Анны Иоанновны стали самым расхожим украшением, да и товаром тоже. Про платье говорили – все «облито брильянтами», из них делали пуговицы, пряжки на туфли, пригоршнями сверкающих камешков расплачивались в карточных играх.
Можно продолжить описание карусели, хроника сообщила много подробностей этого действа, но опустим их и подведем итог. После разбора и подсчета произведенных на поле подвигов судьям было ясно, что лучшими были братья Орловы. Но кому присудить победу – старшему или младшему. У младшего Алексея «больше очков», но Григорий безусловно красивее, театральнее, кроме того, надо помнить об императрице. Совещались долго, но не договорились, отложили решение на следующий день. Оба героя опять выступили перед публикой. В конце концов, лавровый венок победителя был преподнесен Римлянину – Григорию Орлову. Правда, Алексея Орлова тоже не обидели и призом, и вниманием, ведь все понимали неизбежность выбора победителя.
Большую часть дня Екатерина проводила за рабочим столом с пером в руке. В январе 1765 года она начала писать свой знаменитый «Наказ». Замечу к слову, что, конечно, она была графоманкой – вполне простительный грех. Кроме указов и манифестов, она писала «Записки», пьесы, эссе, критические работы («Антидод»), занималась журналистикой, но больше всего любила писать письма. Она переписывалась со всей Европой, наиболее уважаемыми ее адресатами были Вольтер и Дидро – апостолы века Просвещения. Одна из идей просвещенного абсолютизма – преобразовать общество без революции и крови – ей особенно нравилась. Для этого нужно, чтобы на троне находился просвещенный монарх (всего-то!), и тогда все произойдет как бы само собой. С точки зрения Вольтера, Екатерина идеально подходила на эту роль. Северная Семирамида – так он ее называл.
«Наказ» представлял собой компиляцию из книг весьма уважаемых авторов: Монтескье, Баккария и прочих. Орлов очень положительно относился к этой работе. Помогать императрице он не пытался, но каждая часть была внимательно прочитана и обсуждена. В 1767 году труд был окончен, и Екатерина выпустила Манифест о созыве депутатов в Комиссию для сочинения проекта нового Уложения (до этого жили по законам, составленным еще Алексеем Михайловичем и дополненным указами Петра I). Депутаты собрались от всех сословий, это было что-то новенькое для России.
По всем церквям три воскресенья подряд читали Манифест о созыве депутатов. Им назначалось жалованье. Звание депутата было поднято на небывалую высоту. Депутаты на всю жизнь освобождались от смертной казни, «какое бы прегрешение не совершили», личная их безопасность охранялась «удвоенной карой», им давались особые значки, которые дворяне могли внести в свой герб для гордости потомков. Вот так выглядел зародыш нашего свободомыслия.
30 июля 1767 года Екатерина открыла Комиссию торжественным приемом в Москве в Грановитой палате. Здесь был прочитан ее «Наказ». Он был выслушан с восхищением, многие плакали. Дальше пошла работа, и она была очень трудной. Вначале Орлов очень активно участвовал в заседаниях. И. А. Заичкин пишет: «Когда дворянские депутаты в Комиссии по Уложению стали критически обсуждать слишком либеральные предложения императрицы, тогда только она поняла господствующие крепостнические представления помещиков, ибо, по ее собственному признанию, „слишком высоко оценила тех, которые меня окружали“.
Орлов же, участвуя в Комиссии, не только поддерживал крестьянские ходатайства, но даже выступал защитником самих крестьян. В дальнейших заседаниях комиссии он не участвовал, причина неизвестна».
Причина неизвестна, но можно предположить, что он быстро остыл к самой идее создания гуманистических и либеральных законов. Даже либерал и западник Панин относился к «Наказу» Екатерины с сомнением. «Такими правилами можно разрушить стену», – говорил он, разумея под стенами саму империю. Со временем «Наказ» Екатерины стал запрещенной литературой. Его выдавали только ограниченному числу лиц для служебного пользования.
Вот один из примеров споров при работе комиссии. «Наказ» Екатерины отнес к среднему (городскому) сословию художников, ученых не из дворян и духовенство. Синод тут же возразил – духовенство особое сословие на Руси и должно быть приравнено в правах к благородным. Духовенству объяснили, что их приравнивают к ученым – чем плохо, но ученые в свою очередь обиделись, что их ставят наравне с купцами и, стало быть, они подлежат подушной подати и рекрутским наборам. И таких споров было тысячи. Понятно, что Орлову наскучило со всем этим разбираться. Он не был создан для кропотливой работы.
В декабре 1767 года комиссия была переведена в Петербург, но в связи с турецкой войной прекратила работу. Остались только частные комиссии, которые работали много лет.
Началу войны предшествовало очень важное событие, которое нам сейчас кажется весьма обыденным и вообще не стоящим упоминания. А это был праздник, и не только праздник, но и подвиг – Екатерина и наследник в назидание всему населению России привили оспу. Вслед за императрицей привил себе оспу и Григорий Орлов. Эта болезнь была страшным бичом не только для России, но и для всей Европы. Смертность была огромной, а способа лечения не знали. И наконец нашли охранительное средство – брать яд от больного и вносить его здоровому человеку. Медики были категорически против этого безумия, церковь их поддержала. А как уговорить население решиться на прививку? Екатерина писала Фридриху II (который, кстати, был категорически против нового изобретения какого-то «шарлатана»): «С детства меня приучили к ужасу перед оспой, в возрасте более зрелом мне стоило больших усилий уменьшить этот ужас, в каждом ничтожном болезненном припадке я уже видела оспу. Весной прошлого года, когда эта болезнь свирепствовала здесь, я бегала из дома в дом, целые пять месяцев была изгнана из города, не желая подвергать опасности ни себя, ни сына. Я была так поражена гнусностью подобного положения, что считала слабостью не выйти из него. Мне советовали привить оспу сыну. Я отвечала, что было бы позорно не начать с самой себя, и как ввести оспопрививание не подавши примера? Я стала изучать предмет, решившись избрать сторону наименее опасную. Оставаться всю жизнь в действительной опасности с тысячами людей или предпочесть меньшую опасность очень непродолжительную и спасти множество народа? Я думала, что, избрав последнее, я избрала самое верное».
Это был действительно праздник для народа. 22 ноября депутаты Комиссии нового Уложения собрались в Казанском соборе, чтобы огласить сенатский указ: считать 21 сентября торжественным днем в память о привитии себе оспы императрицей. «Семилетнему младенцу Александру Маркоку», от которого взяли для императрицы «оспенную материю», было пожаловано дворянство с фамилией Оспенный, врач Димсдаль пожалован бароном и ежегодной пенсией. Все были обрадованы, приятно удивлены, настроение было замечательное. Наверное, эту радость предков можно сравнить с нашим удивлением и восторгом в день полета Гагарина.
И вдруг в разгар всеобщего ликования Екатерина узнает, что русский резидент в Турции Обрезков арестован и посажен в крепость. Это могло означать одно – объявление войны. Как уже говорилось, Турция не могла простить России слишком бесцеремонного вмешательства в польские дела, у нее с Польшей были свои отношения.