Дочь хранителя тайны

Обожаю на нее смотреть, — прошептала Каролина.

Бедная ее мамочка. — Люси округлила глаза: — А что говорят врачи, она будет жить?

Кто знает, — ответила Каролина. — Время покажет.

Ваш кузен, должно быть, в отчаянии.

Совершенно потерял аппетит! А его жена давно уж ни крошки в рот не берет, — доверительно кивнула Каролина, защитив, таким образом, свой дом от знаменитых кулинарных шедевров неуемной Люси.

* * *

Два дня Каролина не выходила за порог. Мир являлся к ней в виде газет, продуктов из магазина, разносчиков молока, шума дорожного движения. Погода переменилась. Снег исчез так же неожиданно, как выпал; он обрушивался с крыш и пропадал в водостоках. Те дни, разбитые на отрезки бодрствования, запомнились Каролине как череда разрозненных впечатлений: «форд ферлейн» с заряженным аккумулятором, который завезли на стоянку перед домом; солнечный свет, льющийся в мутные окна; темный запах влажной земли; малиновка в кормушке. Случались и вспышки тревоги, но чаще, баюкая на руках Фебу, она поражалась своей абсолютной безмятежности. В одном она не соврала Люси Мартин: смотреть на этого ребенка доставляло ей наслаждение. Особенно нравилось сидеть с малышкой на солнце. Каролина постоянно напоминала себе, что не должна привязываться к девочке, что у той есть папа с мамой и родной дом, а здесь лишь временное пристанище. Каролина, уверенная, что отлично знает доктора Генри, не сомневалась — он осознает свою ошибку. В тот памятный вечер, когда он поднял голову от стола и встретился с ней взглядом, она увидела в его глазах бесконечную способность к состраданию. А значит, оправившись от шока, он обязательно поступит как должно.

Она вздрагивала при каждом телефонном звонке, но прошло три дня, а доктор Генри не объявлялся.

Утром в четверг в дверь постучали. Каролина бросилась открывать, поправляя на ходу платье и прическу, но это оказался посыльный с букетом цветов, темно-красных и бледно-розовых, в белом облаке гипсофилы. Цветы прислал ее субботний ночной гость, добавив благодарственную карточку: «Спасибо за гостеприимство. Постараюсь заглянуть в следующий рейс». Каролина поставила цветы на журнальном столике. Милый знак внимания взволновал ее; пытаясь успокоиться, она схватила газету, до которой руки не доходили несколько дней, и принялась перелистывать страницы, толком ни во что не вдумываясь. Усиление напряженности во Вьетнаме; светская хроника — кто кого и где принимал на прошлой неделе; местные дамы, демонстрирующие новые весенние шляпки. Газета едва не отправилась обратно на столик, когда на глаза Каролине попалось объявление в черной рамке:

Каролина медленно опустилась на диван. Прочла объявление еще раз, внимательнее. И еще. Даже потрогала его, будто это добавляло ему смысл. Не выпуская газету из рук, прошла в спальню. Феба спала в своем ящике, высвободив из-под одеяла бледную ручку. Родившейся и умершей.Каролина вернулась в гостиную и позвонила на работу. Руби взяла трубку после первого звонка.

Как я понимаю, ты еще не выходишь? — спросила она. — А у нас тут настоящий дурдом. Кажется, весь город загрипповал. — Руби понизила голос: — Ты слышала? Про доктора Генри и его детей? Родились близнецы, с мальчиком все в порядке, такой красавчик, а девочка мертвая родилась. Жалко его, правда?

Я... знаю... из газеты. — Губы и язык Каролины одеревенели. — И хотела попросить тебя передать доктору Генри, чтобы он мне позвонил. Скажи, это очень важно. Я прочла в газете, — с нажимом повторила она. — Передай ему, Руби, хорошо? — Она повесила трубку и долго сидела неподвижно, глядя на платан и автомобильную стоянку за ним.

Час спустя он постучал в дверь.

Н-да, — вместо приветствия вырвалось у Каролины.

Дэвид Генри, понуро сгорбившись, сидел в ее квартире на диване и вертел в руках шляпу. Каролина, в кресле напротив, прожигала его взглядом, словно видела в первый раз.

Это все Нора... Она дала объявление, — пробормотал он, поднимая голову. Сердце Каролины против воли сжалось от сострадания: его лоб прорезали глубокие морщины, глаза покраснели от бессонницы. — Не посоветовавшись со мной.

Значит, она уверена, что ее дочь умерла. Вы так ей сказали?

Я хотел сказать правду — и не смог. Решил, ей будет не так больно.

Каролина подумала о собственной лжи, нанизывающейся одна на другую.

Я не оставила ее в Луисвилле, — негромко сказала она и кивнула на дверь спальни: — Ваша дочь там. Спит.

Сказала и растерялась: его лицо совершенно побелело. Каролина никогда еще не видела его в таком потрясении.

Не оставили? — прошипел он возмущенно. — Почему?!

А вы там были? — в свою очередь спросила Каролина. Перед глазами возникла бледная полуголая женщина, темные волосы, падающие на холодный линолеум. — Вы видели это... заведение?

Нет. — Он сдвинул брови. — Но отзывы о нем прекрасные. Я уже отправлял туда пациентов и не слышал ни единой жалобы.

Там сущий ад!

У Каролины отлегло от сердца: он просто не знал, что делает. Ей все еще хотелось его ненавидеть, но она вспомнила, сколько раз он до глубокой ночи сидел в больнице, принимая неимущих пациентов. Из деревни, с гор, тех, кто с трудом добирался до Лексингтона, почти без денег, но с большими надеждами. Коллегам его энтузиазм был не по душе, что ничуть не останавливало доктора Генри. Словом, Каролина знала, что он не подлец, не монстр, даже напротив. Но все-таки... заупокойная служба по живому ребенку? Чудовищно.

Вы должны сказать жене правду!

Его лицо по-прежнему было бледно, но на нем появилась решимость.

Нет, поздно! — мотнул головой он. — Поступайте как считаете нужным, Каролина, а

я не скажу. Не могу.

Странное дело: после этих слов она прониклась к нему сильнейшей неприязнью и одновременно ощутила невероятную, как никогда и ни с кем, близость. Их связало нечто огромное, связало навсегда, что бы потом ни случилось. Он взял ее руку — жест показался ей естественным, правильным, — поднес к губам, поцеловал. Его губы задержались на ее пальцах; Каролина ощутила на коже теплое дыхание.

Если бы на его лице — когда он отпустил ее руку и поднял голову — она уловила хоть малейший расчет, хоть что-нибудь, кроме боли и смятения, она поступила бы как должно. Сняла бы телефонную трубку, позвонила доктору Бентли или в полицию и выложила все как есть. Но его глаза были полны слез.

Все в ваших руках, — пробормотал он. — В вашей власти. Я лично по-прежнему считаю, что интернат в Луисвилле — самое подходящее место для такого ребенка. Мне это разрывает сердце, но девочке необходим медицинский уход, а получить его можно только там. Однако вы вправе иметь собственное мнение, и я готов принять любое ваше решение. Если вы сочтете необходимым связаться с властями, я возьму вину на себя. Для вас дело не будет иметь последствий, обещаю.

Он помрачнел, а Каролина впервые задумалась о чем-то помимо ребенка в соседней комнате и связанных с ним сиюминутных забот. Раньше ей не приходило в голову, что их дальнейшая карьера под угрозой.

Не знаю... — выдохнула она. — Надо подумать. Не представляю, как поступить.

Он достал из кармана бумажник и вытащил оттуда все, что было, — триста долларов. Ее потрясло, что он носит с собой такие огромные суммы.

Не нужно мне ваших денег, — отрезала она.

Это не вам. Ребенку.

Феба. Ее зовут Феба!

Каролина отпихнула банкноты. А ведь свидетельство о рождении осталось незаполненным, вдруг пришла ей в голову мысль. На бланке лишь его подпись... уж очень торопился в то снежное утро Дэвид Генри. Как просто будет впечатать туда имя Фебы и свое.

Феба, — повторил Дэвид, поднимаясь; деньги остались на столе. — Пожалуйста, Каролина, не делайте ничего, не предупредив меня. Это единственное, о чем я прошу, — сообщите мне о своем решении заранее.

Он ушел — и все стало прежним, обыденным: часы на каминной полке, прямоугольник света на полу с четкими тенями голых ветвей. Пройдет несколько недель, деревья оперятся новыми листьями, и другие тени лягут на пол. Каролина видела все это изо дня в день, так почему сейчас комната показалась чужой, словно она никогда не жила здесь? За много лет Каролина не слишком обросла вещами — от природы была экономна и, кроме того, всегда знала, что ее настоящая жизнь должна пройти совсем в другом месте. Клетчатый диван и кресло очень удобны, она выбрала их по своему вкусу, но и с ними несложно расстаться. Бросить все, думала она, обводя взглядом пейзажи в рамках, плетеную корзинку для газет возле дивана, низкий журнальный столик. Собственная квартира вдруг показалась ей безликой, как приемная в больнице, где люди ждут своей очереди. А что, собственно, она делала здесь все эти годы? Ждала.