Страница 45 из 96
Со второго этажа из «каппернаума» доносились громкие голоса. Головко прислушался и узнал подводников — Лунина, Фисановича, Старикова. Это по его приказанию были оборудованы в Доме флота специальные комнаты для отдыха вернувшихся после боевых походов командиров подводных лодок и надводных кораблей. Там было довольно уютно: мягкие кресла, диваны, патефон — и командиры охотно собирались здесь, чтобы поведать в кругу друзей подробности минувшего похода, выслушать мнение товарищей, просто отдохнуть. Такая разрядка была им необходима. Головко и член Военного совета Николаев ревностно следили, чтобы военторг не оставлял без внимания эту «точку».
Когда выпадала возможность, Арсений Григорьевич и сам любил подняться туда, удобней устроиться в кресле и молча, не перебивая, слушать рассказы командиров. Даже ему, командующему флотом, любившему море и знавшему его, было чему поучиться у этих мужественных моряков. Они попадали не в одну передрягу и с честью выходили из них. «Учись, Головко, учись, — любил повторять он сам себе. — Как только начнешь считать, что знаешь больше всех, конец тебе как командующему».
Только он один, пожалуй, и знал, сколько сомнений и колебаний стоило ему принятие особо важных решений в первый военный год. После бессонной ночи, взвесив, как ему казалось, абсолютно все «за» и «против», он утром отдавал необходимые приказания. А спустя несколько дней, а иногда и часов, к своему стыду и огорчению, обнаруживал, что учтено не все, что следовало сделать не так, по-другому. «Маловато опыта у тебя, Головко, — говорил он себе в такие моменты. — Набирай его побыстрей. Всего четыре года назад ты вернулся из Испании в звании капитана третьего ранга. Только два года командуешь флотом». Теперь, во второй год войны, он чувствовал себя намного уверенней.
Со второго этажа слышалось пение. Командир дивизиона эсминцев Колчин прозвал комнаты отдыха командиров «каппернаум». Он уверял, что так назывались бассейны, где верующие обмывали ноги, перед тем как вступить в храм. Фисанович не соглашался с ним. По его версии так именовался библейский городок в Галилее, который посетил Христос. Так или иначе, но название быстро привилось. Головко сейчас с удовольствием поднялся бы туда и присоединился к хору голосов, но сделать это было нельзя. Он дал слово Кате просмотреть спектакль до конца. Чудачка. Она считает, что театр отвлечет его.
…Несмотря на поздний час, над Полярным стояло склонившееся к горизонту незаходящее солнце. Оно освещало голые, местами покрытые мхом гранитные скалы, дрожащие на ветру крохотные листья карликовых берез, свинцовую, в легких барашках волн воду Кольского залива.
Головко помог жене перейти по деревянному мостику, перекинутому через овраг.
— Давай прогуляемся, Головко, — предложила Екатерина Николаевна. — Давно не гуляли с тобой.
— Давно, — согласился он.
Арсений Григорьевич молчал, погруженный в свои мысли.
— Знаешь, Катя, ведь сегодня у нас годовщина.
— Какая годовщина? — не поняла она.
— Вторая, как я назначен командующим. И странно, что до сих пор не сняли. А ведь было за что.
Он усмехнулся, вспомнил, как в июле 1940 года его, тогда командующего Амурской флотилией, срочно вызвали в Москву. На следующий день вместе с наркомом Военно-Морского Флота он присутствовал на заседании Политбюро. А назавтра уже был подписан приказ о его назначении.
После относительно спокойной и устоявшейся службы на Амурской флотилии Северный флот поразил Головко масштабами своего морского театра, грандиозностью стоящих задач, сложностью и суровостью природных условий. Операционная зона флота включала Баренцево, Белое и Карское моря и составляла почти три миллиона квадратных километров. Это вдвое больше Балтийского, Черного, Азовского и Каспийского морей, вместе взятых. Широко открытое на запад Баренцево море позволяло флоту противника беспрепятственно проникать в наши воды.
Кораблей на флоте было мало. Да и самым крупным военным кораблям — эскадренным миноносцам типа «Громкий» и «Сокрушительный» и переведенным с Балтики старичкам миноносцам типа «Новик», еще дореволюционной постройки, — инструкция запрещала выход в море при волнении более пяти-шести баллов. Но инструкция инструкцией, а война войной. Критическая обстановка иногда вынуждала снижать запас прочности. И, угрожающе скрипя переборками на крутой океанской волне, кренясь так, что у видавших виды боцманов екало и обрывалось все внутри, эсминцы бесстрашно, как заговоренные, рыскали во тьме полярной ночи.
Каждый раз, когда их заставал в море нередкий в этих широтах шторм, Головко не мог сомкнуть глаз. Только хриплый, постоянно простуженный от бесконечных вахт на ветру и морозе голос комдива-1 Колчина: «Задание выполнено, товарищ командующий», — возвращал ему душевное равновесие. И все же сначала во время сильного шторма треснул на волне, но остался на плаву «Громкий», а позднее разломался и затонул «Сокрушительный».
Мало было самолетов и аэродромов, совсем мало дорог. Большие судостроительные и судоремонтные заводы только строились. И все же к лету 1942 года, несмотря на все ошибки и трудности первого года войны, на все выпавшие на долю испытания, Северный флот выстоял. Положение на сухопутном фронте стабилизировалось, угроза захвата Мурманска была ликвидирована. Флот пополнился поступившими от промышленности надводными кораблями и подводными лодками, был усилен самолетами.
Но по-прежнему противник имел большое преимущество в авиации, в числе оборудованных мест базирования кораблей и прибрежных аэродромов. В фиордах Норвегии стояли наготове крупные фашистские корабли: линкор «Тирпиц», тяжелые крейсеры «Адмирал Шеер», «Принц Ойген», «Хиппер», несколько флотилий эскадренных миноносцев. В любой момент они могли скрытно покинуть свои стоянки в Нарвике и Тронхейме и нанести неожиданный удар по нашим коммуникациям. Этот Fleet-in-being (по английской терминологии — флот хоть и не действующий, но одним своим присутствием сковывающий противника) вызывал постоянное напряжение и требовал неусыпного наблюдения.
После спектакля Головко с женой погулять по спящему Полярному удалось недолго. Внезапно налетел снежный заряд. С высокого и чистого еще с минуту назад неба посыпался густой крупный снег. А едва заряд кончился, раздался сигнал воздушной тревоги.
Утром следующего дня командующий встал рано. В семь часов он вышел на безлюдные в такой ранний час улицы Полярного и направился к гавани. Почти каждое утро, в матросском бушлате без знаков различия, в шапке-ушанке и сапогах, он совершал обход главной базы флота. Командиры соединений и кораблей знали об этих утренних прогулках адмирала и старались не давать ему поводов для замечаний по началу рабочего дня и организации службы.
На дивизионе эскадренных миноносцев команды занимались утренней приборкой. Командующий постоял на пирсе, наблюдая, как краснофлотцы скатывают палубы, как суетятся боцманы, увидел руководивших приборкой командиров. День начинался организованно. Затем он перешел на соседний причал. Как раз сейчас к нему швартовался тральщик Беломорской флотилии.
— Эй, на берегу! — раздался с тральщика хриплый, невыспавшийся голос. — Прими швартов!
В тот же момент к ногам командующего упал брошенный с тральщика швартовый конец. Головко поднял его и стал накидывать на огромный береговой пал. Конец не надевался.
— У тебя что, рук нет, салажонок несчастный! — продолжал с тральщика тот же голос. — Не иначе как писарем в штабе штаны протираешь!
Наконец тугая петля металлического троса легла на пал, и с тральщика на причал подали трап. Головко поднялся на палубу. Матрос вытаращил глаза, заорал дурным голосом:
— Командующий!
— Ты кричал? — спросил Головко у матроса.
— Я. Не признал вас, товарищ адмирал. Извините.
— То-то. Сам ты салага хороший, если начальство не узнаешь.
В начале десятого, когда в кабинете Головко находился на докладе начальник разведки флота, туда вошел взволнованный оперативный дежурный и доложил, что, по полученным только что сообщениям, немецкая подводная лодка проникла на рейд Малые Курманкулы, этой столицы Новой Земли, и обстреляла из орудий полярную станцию.