Страница 34 из 96
Делать капитану и помполиту пока было нечего. Лист, на котором Соколов намеревался вести протокол переговоров, был чист. И он начал рисовать на этом листе кораблики. Побольше — это линейный. Рядом с ним крейсеры, потом стайку кораблей поменьше. В отдалении изобразил еще один кораблик. Он чем-то напоминал «Ангару». Только вместо дыма из трубы вылетали точки и тире. Подвинул листок Рябову. Тот едва заметно кивнул. И Соколов тут же превратил точки, тире в непроницаемо черные клубы дыма.
А лейтенант и переводчик по второму разу штудировали радиожурнал, сверяя телеграммы, их номера, содержание с текстами радиоперехвата.
В каюту ворвался третий помощник:
— Это же не досмотр — диверсия!
— А если без эмоций? Только факты? — сдержал его капитан.
— Больше дюжины мешков продырявили щупами. Восемь ящиков раскурочили.
— И что обнаружила группа досмотра?
— То, что было. Сахар и тушенку.
— Господин переводчик, спросите господина Дзуси, сколько груза нужно испортить, чтобы убедиться в его полном соответствии грузовым документам?
— Проверка будет выборочной.
— Составьте, Саша, акт о порче продуктов. В двух экземплярах.
— Императорский флот не отвечает за ваши убытки, связанные с задержанием и досмотром.
— А это для будущего. Это все для будущего…
Через некоторое время напряженное молчание снова было прервано, теперь связным матросом:
— По каютам пошли шуровать. Полундра, Марья бунтует…
Вслед за ним с докладом явился японский матрос. Лейтенант словно бы ждал этого момента. Резко вскочил:
— Капитан, команда оказывает сопротивление. Вы нарушили слово, капитан!
— Готов отвечать лично. Но доказательства не здесь. Прошу пройти со мной.
Первая каюта, в которую ввалились офицер и двое матросов, была женской. Офицер, придерживая саблю, полез в рундук. Но Марья его опередила. Выхватила из рундука некий предмет женского туалета, швырнула господину офицеру в физиономию:
— Это тебе надо? На, цепляй!
Офицер отпрянул, стал открывать кобуру. В этот момент между ними встал боцман, а связной помчался с докладом капитану. Силой боцман обижен не был. Он резко оттолкнул кочегара Ковалик к переборке, прикрикнул:
— Тихо, Марья! Ты баба отчаянная, морду царапать приказа не было!
— Только через мой труп пущу к барахлу. Мне ж после его лап все стирать не отстирать…
Капитан поспешно спускался по трапу. Он на несколько шагов опережал коротконогого Масафуми Дзуси. Возле каюты заметил матроса Шевелева и кочегара Сажина. Кочегар что-то сжимал в кармане робы. Рябов как бы невзначай коснулся и ощутил сквозь брезент гаечный ключ.
— Отнеси на место! — шепнул сквозь зубы.
— Я ж на всякий пожарный…
— Пожарный здесь я. Выполняй. Все!
В уголок койки забилась насмерть перепуганная камбузница. Посередине помещения стояла, широко, прочно расставив ноги, Марья. Боцман переместился в тыл. Перед ней топтались офицер и конвоир с карабином. Кочегар переменила решение и до прихода капитана вывалила содержимое своего рундука на койку. Увидела Рябова, приободрилась.
— Во, смотрите, товарищ капитан! — выкрикивала она, тыча лаковой туфелькой, купленной в Сиэтле, в гору разноцветного белья. — Бомбу ищет! Еще за саблю и наган хватается. Я тебе хвачусь! — И сделала шаг вперед.
Офицер попятился. Матрос клацнул затвором карабина.
— А ну, тихо! — прикрикнул капитан. — Офицер группы досмотра с нами. Он сейчас разберется. Господин переводчик, спросите у лейтенанта, что за странное любопытство у вашего офицера. Может быть, у него нелады с психикой?
Марья хихикнула.
— Я приказал молчать! — рявкнул на нее капитан.
Лейтенант вспыхнул, его задел вопрос. Рябов даже в такой напряженной ситуации едва не рассмеялся, когда услышал ответ:
— Офицер выполняет распоряжение командования.
— Таким образом? Но ведь здесь женская каюта, а не трюм. Так вот, господин переводчик, я решительно протестую против обыска. Осмотреть каюты разрешаю.
— Хорошо, я дам указание, — процедил лейтенант и что-то зло буркнул офицеру и конвойному. Те ретировались в коридор.
— Благодарю вас, господа. Мы можем вернуться к нашей работе.
Теперь Рябов, кажется, начал понимать тактику группы досмотра. Вчера… Если бы сорвался, стал кипятиться, оправдываться, могли на каком-то слове, выражении поймать его японцы. А дальше!.. Оскорбительное поведение капитана… Сопротивление команды… Арест… Конфискация груза. И прощай «Ангара»! Сегодня… Умышленная порча груза. Расчет на то, что матросы возмутятся, начнется заварушка… Обыск кают… А если бы начали с каюты Сажина? Ох, сорвался бы Сажин, применил, чего доброго, гаечный ключ… И тогда на выручку своим с берега несется еще один бот, полный вооруженных матросов. Арест… Конфискация груза и судна… Сами провоцируют конфликт. И, хитрецы, как ни в чем не бывало отступают, когда видят, что номер не прошел.
В третий раз от корки до корки изучен радиожурнал. Масафуми Дзуси решительно его захлопнул.
— Здесь нет одной телеграммы, посланной вами в день встречи с эскадрой. Вы ее передали шифром во Владивосток, — заявил он.
— Назовите о чем?
— О том, что вы видели и, следовательно, сообщили.
— Да, о бомбежке, о конвойном эсминце…
— И об эскадре! — выкрикнул лейтенант. — У нас копии всех шифровок. Вы умышленно не внесли радиограмму в журнал.
— Теперь понимаю, почему не была запрещена радиосвязь. Ваш «уполномоченный» провоцировал меня… Прошу предъявить радиоперехват.
— Он на борту «Баннкоку-мару».
— Запросите.
— Нет, вы с нами туда отправитесь для выяснения вины. И немедленно.
Переводчик выскочил из каюты. По коридору раздался топот японских матросов. Но их опередили четверо моряков, вчерашних фронтовиков. Они встали шеренгой, прикрывая капитана. Дула карабинов нацелились в матросов. Лейтенант выхватил пистолет:
— Всем матросам — прочь из каюты!
Впервые за эти дни вступил в словесный бой Соколов:
— Капитан из каюты не выйдет. Команда против.
— Я открою огонь!
Клацнули затворы. Но матросы не шелохнулись.
— Не трогать стволов, — предупредил помполит.
Матросы плотнее сцепили руки и смотрели на раскачивающиеся дула карабинов, на широкоскулые желтоватые лица, в немигающие глаза матросов, на их руки, лежащие на спусковых крючках. Сколько продолжалось это противостояние вооруженных и безоружных — секунды? минуты? — никто потом вспомнить не мог. Наконец лейтенант вложил пистолет в кобуру и приказал конвою покинуть каюту.
— И вы можете выйти, товарищи, — сказал Соколов. Голос его охрип. Ему хотелось сесть. Но капитан и японцы продолжали стоять. Шла жутковатая игра в молчанку. Соколов не выдержал: — Вы можете сесть, господа. Как видите, команда действительно против. — И сам удивился, насколько ровно и спокойно произнес эти фразы…
— На сегодня досмотр окончен. Мы сходим с судна, — бросил лейтенант и направился прочь из каюты.
— Прошу вернуться, господин Дзуси, — остановил его Рябов.
Соколов ошеломленно посмотрел на капитана: что он еще задумал? Ну и выдержка у мужика! Лишь лицо немного бледнее обычного, но выражение лица упрямое и… спокойное, точно такое же, как вчера.
— Хотите заявить очередной протест? — едко спросил лейтенант, снова усаживаясь на диван.
— Нет. Считаю все происшедшее плохо разыгранным спектаклем. Я не успел задать вам несколько вопросов.
— О шифровке?
— Зачем же? Это ваш вопрос. Я требую ответить, сообщено ли посольству СССР о нашем задержании?
— Мы послали в Токио человека…
— Но почему не воспользовались радио? Так быстрее.
— Это наше дело, — отрезал лейтенант.
— Когда будет освобождено судно?
— В ближайшее время.
— Когда будет сообщено о причинах обстрела парохода в то время, как оно легло в дрейф по приказу японского командования?
— Вопрос выясняется…
— Дата введения нового запретного района уточнена?