Донал Грант

Арктура испуганно вздрогнула, услышав его голос сзади, и, повернувшись, испугалась ещё больше. Донал был похож скорее на трубочиста, чем на респектабельного учителя. Он был в грязи и пыли с головы до ног, и в руке у него было ведро с углём и дровами. Без труда поняв её изумлённый взгляд, он поспешил объясниться:

— Я только что с крыши, миледи. Почти час там проторчал.

— И что вы там делали в такой ненастный вечер? — спросила она, и в голосе её прозвучали одновременно удивление, забота и страх.

— Я услышал музыку, миледи, — ту самую! Ну знаете, которая иногда раздаётся в замке!

— Я тоже, — прошептала она, и во взгляде её отразилось нечто сродни ужасу.

— Я и раньше её слышала, но ещё никогда так громко, как сегодня. Как вы думаете, мистер Грант, что это такое?

— Не знаю. Только теперь я почти полностью уверен, что она раздаётся откуда–то с крыши.

— Ах, если бы вы могли разгадать эту тайну!

— Надеюсь, что так оно и будет. Но неужели вам так страшно, миледи? — участливо спросил Донал, заметив, что леди Арктура судорожно схватилась за спинку кресла. — Присядьте, прошу вас. Я принесу вам воды.

— Нет, нет, со мной всё в порядке, — ответила она. — Просто ваша лестница такая длинная и крутая, что я совсем запыхалась. Но дядя сегодня так странно себя ведёт, что я не могла не прийти к вам.

— Мне уже не раз приходилось видеть его в таком же состоянии.

— Вы не согласитесь пойти со мной?

— Куда хотите.

— Тогда пойдёмте.

Она вышла из комнаты и начала спускаться вниз по лестнице, освещая ему путь. Примерно посередине она остановилась возле какой–то двери и, повернувшись к Доналу, по–детски доверчиво взглянула на него. Он впервые видел на её лице такое спокойное, почти безмятежное выражение.

— Как хорошо, что можно не бояться! — сказала она. — Теперь мне совсем не страшно.

— Я очень рад, — ответил Донал. — Хотел бы я навеки умертвить всякий страх. Ведь он — всего лишь тень, идущая по пятам греха… Как вы полагаете, нет ли какой–то связи между приступами вашего дяди и этой странной музыкой?

— Не знаю, — отозвалась Арктура.

Она быстро повернулась, открыла дверь и прошла дальше. Идя вслед за ней, Донал оказался в той части замка, которой до сих пор не видел. Чередой непонятных коридоров, то и дело поворачивающих в самых неожиданных направлениях, Арктура привела его к парадной лестнице, и они опять заспешили вниз. В доме было очень тихо.

Должно быть, уже совсем поздно, подумал Донал, только ведь и слуг–то во всём доме — раз, два и обчёлся. Его спутница стремительно и легко спускалась по лестнице впереди него; в какой–то момент он даже потерял её из виду, когда она скрылась за поворотом. Наконец она остановилась возле той самой комнаты, где Донал впервые познакомился с графом.

Дверь была открыта, но света внутри не было. Арктура бесшумно пересекла кабинет и подвела Донала к двери в ещё одну комнату поменьше. Там тоже было темно, но из–за двери Донал различил чьё–то невнятное бормотание.

Через мгновение всё стихло, и весь мир погрузился в глубокое молчание.

Арктура шагнула вперёд, остановилась и высоко подняла свечу. Донал оглянулся и увидел, что на полу возле дальней стены стоит невысокий маленький сундук, а на этом сундуке в длинном халате когда–то богатого, но теперь выцветшего шёлка, тускло поблёскивающего золотом, возвышается измождённая фигура графа. Он стоял спиной к двери, тесно прижавшись щекой к стене, с широко раскинутыми по сторонам руками, как будто прибитыми к кресту. Он стоял, не шевелясь и не издавая ни единого звука.

Что всё это значит? В безмолвном отчаянии Донал смотрел на застывшего перед ним человека. Спустя минуту, которая показалась ему бесконечно длинной и мучительной, он снова услышал бормотание. Голос был нездешним, потусторонним и напугал бы всякого, кто больше всего на свете боится духов из иного мира. Но для Донала он был страшнее любого призрака, потому что явился из незримого мира греха и страданий, мира тьмы и смертной тени, отвергающего и отрицающего всё вечное. Но даже для этого мира ещё оставалась надежда, ибо чьи слова исторглись сейчас из глубины мрака и отчаяния?

— Мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли; а Он ничего худого не сделал! [15]

Он замолк, но так и не двигался, и они продолжали стоять, глядя на него.

И тут откуда–то издалека раздался всхлип призрачной музыки. Голова, прижатая к стене, дёрнулась, словно просыпаясь ото сна. Распростёртые руки упали по бокам. Граф тяжело вздохнул, но продолжал стоять, прислонившись лбом к стене.

Арктура повернулась, и они неслышно вышли. Она повела его вниз по лестнице и зашла в библиотеку. Тёмные дубовые шкафы и древние тиснёные переплёты едва отражали крохотное пламя её свечи, но огонь в камине ещё не совсем потух. Арктура поставила свечу на стол и молча повернулась к Доналу.

— Что всё это значит? — хрипло прошептал он.

— Бог знает, — серьёзно ответила она.

— А здесь мы можем разговаривать? — спросил он. — Сюда он не зайдёт?

— Думаю, что нет. Бывает, он появляется в разных местах, но здесь никогда.

Не успела она произнести эти слова, как дверь распахнулась, и в библиотеку вошёл граф. Его лицо было мертвенно бледным, глаза широко раскрыты. Он двинулся прямо на Донала с Арктурой, но, должно быть, не заметил их или принял за призрачные видения собственных грёз, ещё не обретшие жизнь и движение. Он пододвинул кресло поближе к гаснущим углям (которые, должно быть, казались ему ярко полыхающим огнём), немного посидел, глядя в камин, поднялся, прошёл через всю библиотеку, снял с полки какую–то книгу, вернулся в кресло, пододвинул к себе свечу Арктуры и начал вполголоса читать. Позднее Донал попытался вспомнить и записать, что же за стихи он слышал тогда из уст графа, но у него получилось лишь вот что:

15

Лк. 23:41.