Страница 42 из 47
21:00.
До Нового года три часа. Я толкнул Володю вбок. Черт, и как он видит в своих очках ночью?!
— У тебя есть часы? Который час?
Нет, у него реакция была нормальная, в обморок Володя не упал и в ступор тоже не вошел. Он только посмотрел на меня, и даже сквозь очки было видно, как округлились его глаза. Я кивнул: «Можешь не говорить».
— А что, в общем-то, плохого? — Гриша-Паша снова, в который уж раз подряд посмотрел на свои часы. Секундная стрелка медленно-медленно ползла по кругу.
Мы сидели на лавочке возле «танка». Аллейки были заполнены людьми, все больше подростками, «вырвавшимися» из оков родительского беспокойства. Ну, здесь вообще место такое…
— Что плохого? Время-то идет? Идет. Пошли лучше по городу пошастаем, посмотрим, кто как празднует.
Мне, впрочем, было не по себе, и оптимизма Григория-Паши я не разделял. Сегодня случилось что-то странное. Ночь, самая удивительная ночь в году, опустилась на город и, похоже, уходить скоро не собиралась.
«… хочу, чтобы это никогда не закончилось…»
Меня будто кипятком облили. Нет, лет в пять я, может быть, и верил в то, что желания в Новый год сбываются, но черт возьми!..
Иллюминация на улицах была такая, что страна наша не расплатится за потраченную энергию до конца дней своих, наверное. Горело и сверкало все, что только может гореть.
На улице Артема нам навстречу попался толстый мужик в костюме Деда Мороза. Он улыбнулся из-под пышных белых усов, обрушил свой мешок на землю и сунул каждому в руки по какой-то безделушке. Мне попалась странная штуковина — шар со многими отверстиями по всей поверхности, внутри кубик, тоже с дырками, а внутри кубика какая-то фигурка. И все это из цветного переливчатого стекла.
— А ведь это настоящий был, — тихо сказал Володя, так, чтобы услышал только я.
— Да ну?
Я оглянулся. Никакого Деда Мороза на улице не было. И правда, настоящий…
— Смотрите!
Черноту неба рассекала надвое яркая стрела. Она в один момент пронеслась от горизонта до горизонта и оставила за собой только широкий след. С неба, вместе со снегом, посыпалась серебристая пыль. Она оседала на снег, мягко светилась — будто легкий туман окутывал тротуары.
Детвора сразу же начала хватать этот снег, отчего тот разгорался еще ярче, а когда его бросали в воздух — вспыхивал ярко-голубыми искрами. Взрослые все больше удивлялись и недоверчиво ковыряли снег носками ботинок и сапог, некоторые приказывали своим чадам «выбросить эту гадость, неизвестно, чего там понасыпят».
Их мне было жалко.
Впрочем, они-то не знают!..
Они ведь на самом деле ни черта не знают, эти бедные, искалеченные своими жизнями люди… Они ведь смотрят телевизор и слушают новости, в которых давно уже ничего хорошего не говорят, а только пугают, предостерегают, предупреждают — будьте бдительны, будьте осторожны: не берите в руки снег, не притрагивайтесь к воде, не становитесь на голую землю. Они даже представить себе не могут, что с неба на их головы только что сыпалась не радиоактивная пыль и не отравленный порошок, а что-то… такое вот.
Печально.
Воздух звенел. Не знаю от чего. Просто что-то такое особенное рвалось сквозь редкую пелену снега, все еще падающего с неба. Стало заметно меньше людей на улицах, многие разошлись по домам, ведь вот-вот должен был наступить Новый год.
Как бы ни медленно ползла стрелка часов…
Мы и сами брели к дому. Черт возьми… Меня переполняли такие эмоции, которые невозможно описать словами. Если кто-нибудь когда-нибудь приходил к мысли, что жить больше незачем, что жизнь бессмысленна, а потом вдруг впереди вспыхивала ярким светом Цель, ради которой можно и даже нужно рвать на себе шкуру, но идти… Вот, наверное, тот и испытывал нечто подобное.
Алена была уже дома — в окнах на кухне горел свет, а в зале сверкала елка. Мы поднялись, ввалились в квартиру, стряхивая снег с шапок и курток, побросали сапоги возле порога. А потом блаженно развалились на диване и креслах.
На столике среди скомканных конфетных бумажек, апельсиновых корок и обрывков фольги стояла целая, неоткрытая бутылка артемовского шампанского. Алена принесла с кухни всяких сладостей, среди которых были и те самые печеные штучки из двух видов теста, и много чего еще.
Настало время зажигать свечи.
Володя встал с поднятым бокалом в руке.
— Пожалуй, это был самый удивительный Новый год в моей жизни, — сказал он нарочито торжественно. А потом продолжил, уже с нормальными интонациями: — Два раза пить за него мне еще не доводилось!
…доводилось… не доводилось…
…год 1981… 1982… зима, снег, то тепло, то холодно…
…лето — солнце, река, море, сегодня теплое — завтра холодное…
…раньше или позже — оружие, горький отвар вместо воды, жара…
Комната качнулась у меня перед глазами. В одну секунду в памяти все перемешалось, что-то всплыло на поверхность, какие-то воспоминания не первой свежести вылезли на самую макушку сознания, какие-то наоборот спрятались поглубже. Но там же я обнаружил массу всяких новых картин. Чужих. Не моих.
Володя закончил говорить тост и протянул руку с бокалом вперед.
Бам-м! Первый удар часов.
Я почти увидел радужную дугу, повисшую под потолком.
Бам-м!
Свечи горели тихо, спокойно, без трепыханий, как это обычно бывает.
Бам-м!
Их свет отражался в елочных игрушках.
Бам-м!
Маленький человечек в желтой шапке улыбался мне из угла.
Бам-м!
Ведь я знаю, я чувствовал это все. Я отлично помню море, помню реку и все остальное. Помню все эти неприятности и радости.
Бам-м!
Пламя свечей взвилось чуть ли не до потолка и тут же опало.
Бам-м, бам-м, бам-м, бам-м, бам-м, бам-м…
Грянул гимн.
Мы выпили наше шампанское, сели. На душе стало спокойно очень, тихо как-то. Я видел по лицам моих друзей, что они чувствуют то же, что и я. У Гриши-Паши на какое-то мгновение мелькнул в глазах патриотический восторг — это мелодия гимна так на него действует.
И замелькали серебряные искры на экране телевизора. Начиналась новогодняя программа.
Постлюдия
Я проснулся часов в десять утра. В квартире висела такая тишина, что слышно было, как тикают часы на кухне. Вылезать из-под одеяла не хотелось, но простые надобности заставили меня покинуть теплое гнездо, и я постарался сделать это тихо, чтобы не разбудить Алену.
В зале спали Игорь и Гриша-Паша. Они вчера так развеселились, что пришлось тащить Игоря из кухни в зал чуть ли не на руках. Гриша-Паша добрел сам.
Володи нигде не было. Только лежали в прихожей темные очки да валялись в углу его ботинки, почему-то очень пыльные и изорванные…
…да! Я даже остановился. И посмотрел на себя в зеркало, ожидая увидеть там… Нет, ничего. Лицо мое не изменилось, только память, только память… Моя память, на самом деле, просто разделенная на две половины и отданная разным людям… Хотя, разным ли?
Да, вот такое тоже случается в Новый год.
Гриша-Паша проснулся через час, растолкал Игоря. Они быстро позавтракали и убежали домой. Алена отправилась на кухню мыть посуду, а я сел на краешек дивана и почувствовал, как накатывает такое знакомое чувство ожидания праздника.
…и вечер медленно опустился на город, и был это самый хороший, самый светлый вечер, самый лучший…
ТРИУМФАЛЬНАЯ АРКА ПОД ОСЕННИМ ДОЖДЕМ
Может, в запечатанном конверте меня ждет разгадка? Может, там прячется волшебное слово, которое вернет мне память, прошлое, воспоминания, себя, мое «я»… Но где оно, это зеркало? Пока его найдешь, умрешь от усталости, от голода, от изнеможения, от разрыва сердца!
Мне снилось, что я говорю по-английски. Точнее, пытаюсь говорить, но слова путаются, застревают где-то между памятью и глоткой, никак не выговариваются. Ко мне обращаются на датском, я его не знаю и по-английски пытаюсь это объяснить — и ничего не выходит.