Страница 29 из 47
Мужчина и женщина, хозяева, удивленно посмотрели на Кагэро. Они, наверное, не ожидали, что незнакомец поднимется на ноги так быстро. В глазах женщины проскользнуло беспокойство, но только на секунду. Она отвела взгляд, посмотрела на мужа — и лицо наполнилось прежней покорностью.
— Мы принесли несчастье в ваш дом. — Кагэро трудно было говорить, он приложил руку к груди и чуть согнулся в поясе. Другой рукой он держался за стену. Воздух выходил из груди неохотно, приходилось напрягать живот, чтобы вытолкнуть его.
— Да, незнакомец, это правда, — мрачно проговорил хозяин.
«Его зовут Сабудзи».
Кагэро бросил взгляд в сторону Говорящего; тот по прежнему лежал, не двигая даже глазами. Если бы взглядом можно было жечь, тело Мудзюру уже сгорело бы дотла.
— Как мы можем исправить это?
— Как вы сможете вернуть жизнь моей дочери, если она умрет? — горько усмехнулся Сабудзи. Он внимательно посмотрел Кагэро в лицо. — Ты ведь не так прост, незнакомец, как хочешь выглядеть.
— Что мы можем сделать для вас? — повторил Кагэро, хотя сердце у него после такого замечания было не на месте.
— Пока — ничего. Дальше будет видно, что делать с вами…
Глаза Сабудзи полыхнули властным синим огнем.
«Они не крестьяне. Этот человек — бежавший от господина самурай».
«Что за дела? Самурай не может оставить господина! Это против его правил!»
«В жизни всякое случается. Однажды Сабудзи почувствовал себя трусом. Он должен был совершить сеппуку по приказу своего господина. А Сабудзи испугался. Он сделал вид, что повинуется, и исчез. Если бы ты знал, какие мучения он испытывает по сей день, то понял бы, что его жизнь — просто затянувшееся самоубийство».
Кагэро посмотрел на хозяина дома с сожалением. В конце концов, человек не клинок меча, он не предназначен для чего-то одного. Клинок сохраняет свою форму до тех пор, пока ржа не съест его окончательно, человек же меняется на протяжении жизни. Кагэро это прочувствовал на себе.
Жена же его настолько несчастна, что уже перестала быть собой. Она превратилась в сосуд со слезами, которые иногда переполняют ее. В такие моменты Сабудзи приходится уводить ее из дома и связывать руки и ноги, чтобы она не смогла ничего с собой сделать. Вскоре избыток выливается, она возвращается домой и живет, пока сосуд снова не переполнится.
И Кагэро вдруг словно снова окунулся с головой в мутную воду. Он погрузился на самое дно, опустился к глубинным слоям, где слезы уже превратились в непроглядную и жадную до человеческих душ тьму. Даже если зажечь здесь свет, он погаснет. Кагэро увидел постоянные избиения, постоянные оскорбления, угрозы. Все это на глазах у дочери. Дважды муж изнасиловал ее, и Амако видела это.
Как после такого она могла смотреть в глаза дочери?
Но и боль, раздирающую душу Сабудзи, Кагэро тоже почувствовал. Самурай ежеминутно думал о том моменте, когда пошел против себя и против своего господина. Господин, жирный, грязный, неопрятный человек с такой же засаленной душой, был неправ, но какой самурай может выразить недовольство господином на словах? Сабудзи по всем правилам должен был распороть себе живот. Но дьявольское желание жить остановило его руку…
— Твоя дочь будет жить, — сказал Кагэро. — Она обязательно будет жить. Я обещаю.
Хозяин пожал плечами. Похоже, жизнь дочери не так уж и заботила его. Кагэро для себя уже все решил. Бросив взгляд в угол, он увидел, что Говорящий смотрит на него. От этого Кагэро стало не по себе. Он вообще не любил, когда на него смотрели в упор. Говорящий встал, будто ничего с ним и не было, прошел к двери, вышел на улицу. Хозяин с хозяйкой проводили его изумленными взглядами.
— Демоны, — прошептал Сабудзи. — Демоны!
Он забормотал какие-то заклинания, отползая в угол. Замахал перед лицом руками. От него воняло страхом. Кагэро поморщился.
— Твоя дочь обязательно будет жить, — повторил он и, помолчав, добавил: — Хорошо жить.
Он сделал ударение на слове «хорошо», даже букву «р» выговорил более четко, чем остальные. Сабудзи сидел, прижавшись к стене спиной, и смотрел на Кагэро круглыми как блюдца глазами. Кагэро подхватил девочку и вышел из дому.
Мудзюру натаскал хвороста, обложил им стены. Хорошо займется, хорошо! Кагэро запер снаружи двери, подпер большим камнем. Над головой стояло звездное небо. Огромное, бездонное… Ночью боги снимают с неба панцирь, чтобы человек смог увидеть настоящую Вселенную.
Из дома не доносилось ни звука. Верно, они оба сейчас сидят полумертвые, не могут двинуться. Ничего, когда станет жарко и потянет дымом, это у них мигом пройдет. Мудзюру щелкнул пальцами — загорелся огонек. Кагэро подернул плечами, Говорящий ухмыльнулся. Ему это нравится!
Мудзюру поднес кончики пальцев, на которых плясал огонек, к губам и дунул. Тотчас поток огня сорвался с его руки, врезался в кучу хвороста. Сухие ветки весело затрещали.
— Ну как? — спросил Мудзюру.
— Красиво.
Они оба улыбнулись, как старые друзья, обсуждающие забавную историю.
Пламя гудело, обрадованное такой богатой добычей. К небу поднимался столб дыма, да и огонь, должно быть, видно во всем селении. Но почему-то никто не явился посмотреть, в чем дело. Тихо застонала девочка, которую Кагэро положил на землю подальше от дома. Мудзюру недовольно посмотрел в ту сторону.
— А давай и ее бросим в огонь? — непринужденно предложил он. Кагэро пожал плечами.
— Давай?
— А давай!
Говорящий уже нагнулся, чтобы поднять ребенка с земли, но тут его лицо встретило колено Кагэро. Он ударил Мудзюру снизу. На штанине осталось темное мокрое пятно. Говорящий отпрыгнул в сторону, схватился за лицо. Он что-то невнятно кричал, но его голос заглушало гудение пламени.
Наконец через ровный плотный гул прорвался крик. Кричала женщина, хозяйка дома. Кричала истерично, срываясь на визг. Боль прошла сквозь слой, наросший на ее сознании. Упала балка, взвился вверх столб искр — крик оборвался.
Дом сгорел удивительно быстро. Вот упали стены, разметав вокруг пылающие головни и искры. Вот повалил густой дым. Вот ветер уже принес прохладу, и стало темно. Только груда углей багрово мерцала…
Кагэро сел на землю рядом с девочкой. То ли огонь очистил ее, то ли причиной внезапной болезни были сами родители, но от нее больше не исходила вонь, характерная для тяжелобольных. Она открыла глаза, подняла голову. Кагэро ожидал чего угодно, но Амако только вздохнула. Как ему показалось, облегченно.
Глава девятая
Девчонка тараторила без умолку. Мудзюру только изредка задавал осторожный вопрос, и она выкладывала все, к вопросу относящееся и не относящееся. Кагэро вообще поражался, как она сумела сохранить рассудок в таких условиях — отец постоянно бил и издевался над матерью, мать несколько раз кидалась на него с ножом. Каждый раз приходилось бежать за лекарем.
Амако замкнула себя в своеобразной скорлупе. Сабудзи в доме избивал жену, а она играла на улице, перебирала цветные камешки. Люди обходили их дом десятой дорогой, а саму Амако вообще чурались, как чумной. Дети умолкали, когда она подходила, бледнели и отходили в сторону. Они никогда не заговаривали с ней, не пытались уколоть или обидеть. Они ее до смерти боялись. И этому способствовали не слишком умные матери, которые ежечасно обсуждали безумную семейку.
Эта же скорлупа помогла Амако пережить смерть родителей. Впрочем, как родителей она их уже и не воспринимала. Скорее, как людей, с которыми обязана жить и от которых никуда нельзя уйти, потому что они дают пищу и крышу над головой.
На первые несколько часов пути Кагэро погрузил ее в сон. Из мешка он смастерил подобие сидения, которое подцепил на спину, и усадил туда спящую Амако.
Некоторое время шли молча. Мудзюру смотрел вперед, подняв подбородок. Кажется, он что-то обдумывал или же был чем-то обижен. Кагэро время от времени пытался заглянуть ему в глаза — они превратились в два маленьких зеркальца.