Страница 25 из 47
Самурай не выглядел удивленным. Он будто ждал Кагэро. Его приветствие было не очень долгим, но витиеватым.
— Здравствуй, самурай, — брякнул в ответ Кагэро; не выносил он с некоторых пор обычай выражаться цветасто и сложно, если можно сказать все одним-двумя словами. По лицу воина пробежала тень.
— Можешь обращаться и разговаривать со мной так просто, как только можешь, — добавил Кагэро. И еще он взялся за рукоять меча. — Я не терплю словесной шелухи.
— Мой господин предупреждал меня о том, что ты — очень странный человек, — кивнул самурай. — И еще он сказал мне, что ты очень опасный противник. Я даже не буду просить тебя назвать свое имя, но и не назову своего, ведь ты не самурай.
Кагэро не понял, спрашивает ли воин или утверждает. Вопросительных интонаций в его голосе была ровно половина.
— А о чем еще тебя предупредил твой господин?
Видно, самураю было тяжело говорить просто, потому что он постоянно сбивался и уклонялся от прямого ответа.
— О том, что мне, скорее всего, придется умереть. Но я умру спокойно лишь в том случае, если заберу тебя с собой.
— Понимаю, победа любой ценой… И кто же твой господин?
Самурай несколько секунд жевал губами и смотрел на Кагэро.
— Император Госага, — выдавил он наконец.
Кагэро обдало жаром. Неужели это правда?
Значит, в его душе есть место только для одного, так получается? Когда Кагэро ушел, Госага вернулся в этот мир… Кагэро ведь отказался… Нет! Не отказывался!
В нем заговорила обида и чувство утраченного могущества. Он вовсе не хотел… Вот как оно, узнавать себя. Пока был в шкуре императора, все думал о свободе. Получил свободу — потерял власть. Все в природе стремится к равновесию…
Ну конечно, он не так уж долго пробыл в чужом теле, а собственное лицо уже казалось чужим. Да, это прежний Кагэро. Прежний… с одной ногой короче другой и кривой спиной. И шрамом поперек лба, которого он раньше не замечал.
И вот тут-то Кагэро вздохнул с облегчением.
Кажется, Говорящий оставил его в покое. Но внезапная эйфория тут же отхлынула. Кого же еще, как не себя, он может увидеть в зеркале своей души. Ему самой судьбой предназначено быть кривобоким, он от природы неправильный.
Самурай ждал. Он пока не обнажал меча, но видно было, что ему очень хочется поскорее покончить с этим делом.
— Прямо здесь? — спросил Кагэро, убежденный, что его поймут правильно.
Самурай кивнул.
— Здесь. Господин сказал, что выйду я отсюда только с твоей головой и твоим сердцем в мешке.
Он указал на мешок, лежащий за его спиной. И Кагэро вспомнил лицо Камари, которая своими руками достала сердце Дакуана из мешка.
— Так и сказал? — рассеянно переспросил Кагэро. Самурай утвердительно кивнул. — Ну что ж, нет смысла откладывать то, чего все равно не миновать.
Если честно, эти слова были для Кагэро из числа тех, которые хорошо говорить применительно к другим. А когда это касается тебя… Страх все равно берет свое.
Кагэро и не заметил, как меч оказался в руке самурая. «С таким противником мои шансы… более чем незначительны», — подумал он запоздало: мечи уже скрестились, родили несколько искр. Кагэро поразился, откуда у него в руках такая сила — удар самурая был совсем не слабым. Во всяком случае, если бы клинку встретилось на пути бревно, сталь ушла бы, наверное, на пол-ладони в древесину. И нанес он его так, без особого усилия. Значит, не в полную силу дерется воин, не в полную…
Узкого тонкого клинка Кагэро почти не видел — он мелькал с такой скоростью, что превращался в полупрозрачный веер. Кагэро лишь неумело размахивал мечом да медленно отступал назад. И ждал, когда же наконец наткнется спиной на стену…
Усталость сделала руки непослушными. В нескольких местах ткань одежды Кагэро была рассечена, а под ней краснели кровью раны. Впрочем, как ни странно, и Кагэро удалось ранить самурая. Один раз очень удачно — резануть кончиком клинка по груди. Самурай тогда побледнел и на секунду застыл, что дало Кагэро возможность отскочить далеко — так далеко, как позволяли размеры зеркальной комнаты — в сторону. Потом он понял, что совершил непоправимую глупость, упустил, возможно, единственную возможность победить. Присел бы, выставил меч перед собой, подался бы вперед — клинок вошел бы между ребер самурая. Так нет же, проклятый страх!
Несколько раз мечи ударялись о стены — и тогда на пол сыпался целый сноп искр, а на том месте, где сталь соприкоснулась с зеркалом, еще некоторое время мерцала голубая линия. В эти минуты сердце Кагэро сжималось в тугой комок — по своей душе бил.
И пришел миг, когда сталь клинка проскользнула мимо выставленной руки, и Кагэро понял: все. Лицо самурая загорелось таким торжеством, будто ему полстраны обещали взамен на чью-то голову. В этот момент время для Кагэро остановилось. Наверное, сработал какой-то навык, вбитый ему в голову Говорящим, потому что у него было ощущение полной власти над ситуацией. Самурай замер с мечом в вытянутой руке. Поза его в тот момент могла бы показаться забавной, если бы не обстановка. Клинок уже уперся в грудь Кагэро. В сердце бы не попал, но пронзил бы насквозь, что от смерти не спасает. Скорее всего, задел бы позвоночник. Кагэро, вжавшись в стену, отошел в сторону и встал рядом с самураем. На лице воина отпечаталось торжество. Интересно, что он видит и чувствует? Скорее всего, ничего, меч уходит в пустоту, а через миллиардную долю мгновения…
«Я должен его убить. Просто должен. Или он найдет меня и прикончит, или же сам вспорет себе живот. Будет ли это считаться достойной смертью, если он совершит сеппуку? Так он смоет с себя позор… А что же наговорил ему Госага? Бедный слуга, он всего лишь слуга…»
Кагэро глубоко вздохнул, потряс руками, чтобы выгнать из них усталость. Он отрубит ему голову. Наименее мучительная смерть… наверное. Во всяком случае лучше, чем умирать, истекая кровью, с распоротым животом. Кагэро примерился, взялся за рукоять меча обеими руками, покачал мечом. И — р-раз! — кровь брызнула в стороны. Заляпала зеркальные стены. В том месте, где кровь попала на чистое зеркало, моментально появились черные пятна. Эту смерть Кагэро будет помнить всю жизнь, до собственной смерти, и будет винить себя. Думать, что лучше бы он сам умер, чем так… Кровь самурая в его душе. И сам он навсегда останется здесь.
Будто повеял легкий ветерок — тело упало на пол. Время вошло в обычное русло. Кагэро поспешил уйти подальше от этого места, чтобы не видеть, как кровь затапливает комнату, как она устремляется в коридор.
Он побежал. Но на бегу оглядывался и снова и снова видел черно-багровый поток, несущийся следом. Мелькали отражения, сводили с ума. Кагэро отбросил прочь меч, бежал, не разбирая дороги. И остановился, будто громом пораженный, когда снова увидел себя, обмотанного цепями. Зря он выбросил меч. Пришлось возвращаться, подбирать его. Меч лежал в крови, уже загустевшей. От нее исходил густой запах смерти — могильная вонь, сырость, трупный смрад. И будто даже ржавчина поползла по еще несколько минут назад чистому клинку.
Кагэро вернулся, посмотрел на себя — тощее тело, бледная, почти белая, кожа, длинные грязные волосы. Достаточно ли будет разбить эти цепи? Или надо как-то вдохнуть жизнь в это полумертвое существо?
Цепи оказались вовсе хрупкими. Кагэро даже растерялся, когда от удара мечом рассыпалась в прах добрая четверть железных пут. Мелкая коричневая пыль наполнила комнату, набилась в нос. Стало совершенно невозможно дышать. Кагэро увидел, что стены уже не зеркальные, а, как в той крепости, мрачные, темные — каменные. И еще — что из комнаты нет выхода. Да, все так и было в прошлый раз. Он посмотрел тогда в глаза самому себе…
Он снова рубанул — снова осыпались цепи, но пыль, поднявшаяся в воздух, превратилась в туман. Рыжий, густой туман. Глаза невыносимо резало, грудь рвало — наверное, Кагэро уже вдохнул порядочно этой пыли.
Теперь он не видел, куда нужно бить. Запросто можно попасть по тому, кого нужно освободить, и что будет тогда — только богам известно. Он нащупал руками туловище ЕГО, обхватил так, чтобы поддержать, когда будет падать. А в другую руку взял меч и принялся обрубывать остатки цепей.