Страница 51 из 67
Пусть призрачная, но надежда, что рано или поздно обязательно вырвешься из нищеты.
— А если кого-то и удается расселить, — добавил наш водитель Ча-ча-ча, — то, как говорится, свято место пусто не бывает. С северо-востока страны в Рио ежедневно катятся полные автобусы все новых и новых переселенцев. Моя дальняя родня не так давно перебралась в фавелу Донна-Марта из местечка Уруара, штат Пара. Я говорю: «У вас же там деревенский, но дом, зачем вам в большой город, но в картонную коробку? Ведь семья-то большая — семь человек!» Но этих людей не переубедишь: им кажется, что большой город — это их шанс. Даже если пока они прозябают в нищете. Они верят, что однажды утром откроют глаза — и увидят себя не в Росинье, а в «Copacabana Palace». Они наивные и верят в чудеса.
Да уж, вот она, жизненная несправедливость! Верить в чудеса хорошо, а жить в нищете — плохо. Хотя мне, например, фавелы почему-то показались веселенькими.
Да, убогонькие постройки, зато раскрашены во все цвета радуги — прямо как мебель в детском саду! На некоторых самодельных домиках красуются самодельные же вывески «HOTEL», «BAR», «DISCO», что добавляет сюрреалистичности в эту странную картинку. Здешняя нищета, как стареющая кокотка кисти Тулуз-Лотрека, словно принарядилась, подкрасилась и готовится к эффектному выходу в свет.
Нас выгрузили на более или менее широкой тропе между трущобными «кондоминиумами», которая, очевидно, служит здесь центральной улицей. Мы подошли к развалу, где торгуют своими работами местные умельцы.
Одна странная узкая картина сразу захватила мое воображение. Издали она смотрелась как простой удлиненный черный крест на желтом фоне. Я еще подумала: надо же, в трущобах творят последователи Малевича! Но при ближайшем рассмотрении пейзаж преобразился. На желтом с красными отблесками фоне, призванном изобразить закат над Рио, на черном холме высится черная фигура Cristo Redentor. Издали она действительно похожа на черный вытянутый крест!
Пока я любовалась картиной, ко мне подошел ее автор — лохматый, похожий на рэпера черный художник, весь в дредах и пирсинге. На вид ему не больше 25. Художник, доверительно касаясь моей руки, стал что-то мне втолковывать. Эдмундо любезно взялся перевести для меня его речи:
— Его зовут Арналду Мескита, он родился в фавеле Кажу, а теперь перебрался в Росинью. Для жителя трущоб переехать в лучшую из них — повышение статуса. Он рассказывает вам, что иностранцы сметают его рисунки с изображением реалий фавел. Говорит, что среди его покупателей — французы, итальянцы, канадцы, датчане, греки и многие другие. Всем им нравится приобрести «клоаку» на бумаге и потом любоваться ею, сидя в своем комфортабельном доме и осознавая, что где-то люди живут за пределами разумного. И только вас привлекла «мирная» картина, что ему очень приятно. Таких картин у Арналду немного. Он старается придерживаться «конъюнктуры рынка» и живописует трущобы. Хотите купить?
Я кивнула, и гид принялся от моего имени торговаться с художником. Подозреваю, что в результате 15-минутных торгов изначально завышенная цена лишь упала до реальной, но условия игры были соблюдены — торговались громко, от души размахивая руками и картинами. В итоге я стала счастливой обладательницей сразу двух пейзажей по 50 реалов — помимо Христа на закате, купила еще прикольную картинку с общим видом Росиньи на горе. Я тоже повешу ее в своем комфортабельном доме и стану любоваться долгими зимними вечерами. Но не думаю, что она станет вдохновлять меня по принципу «кому-то еще хуже». На мой взгляд, выбранный мною вид на фавелу — очень даже позитивный и жизнеутверждающий.
Другой предприимчивый торговец из фавел по имени Сезар предлагал бумажные макеты фавел собственного изготовления.
— Его называют бумажным архитектором, — объяснил нам гид. — Для своих поделок он использует пластик, шерсть, спичечные коробки, картон и стекло. Обратите внимание, некоторые миниатюры фавел имеют даже собственное освещение! Его работы очень популярны. Ими любят украшать свои дома бразильские звезды. А еще макеты Сезара есть в доме испанского режиссера Педро Альмодовара и даже представлены в крупном ночном клубе Парижа «Favela Chic». Сезар очень гордится этим и считает, что у него есть международное признание.
Поделки «бумажного архитектора» и правда впечатляют: они словно диковинные декорации к самому странному из спектаклей кукольного театра — к постановке о пороках и бедности, о голоде и разврате, о жажде жизни и кровопролитии одновременно. Кроме домиков, в макетах Сезара тщательно отстроены дворики, церкви, площадки самбы — все как в действительности. А вот грязь, голодных детей и мафиози с револьверами архитектор в своем искусстве изображать не стал. Зачем, когда вот они, в реальности? Стоит только сделать шаг вглубь трущоб.
Лусиа и Федерико купили у Сезара бумажную миниатюру, но я не рискнула — побоялась не довезти ее до дома в целости. Стоит поделка недешево, а в чемодане может помяться.
Зато на соседнем лотке, где торговала пожилая морщинистая женщина с добрыми глазами, я увидела очень красивые серьги — длинные подвески с черными блестящими камнями.
— Это что за красота? — поинтересовалась я у гида.
— Это серебро с бразильским агатом, — встрял наш Ча-ча-ча. Он все время следовал за нами, не отходя ни на шаг. — Но осторожнее, сеньорита! Я знаю эту женщину, ее сын ворует на Копакабане. Не исключено, что эта вещь краденая.
Гид Эдмундо неожиданно расхохотался:
— Ну ты даешь, Ча-ча-ча! Открыл Америку! Кроме картин и поделок, выполненных своими руками, все остальное в фавелах — краденое! Даже электричество в домах! Считайте, что краденая вещь — это бренд, — обратился он ко мне. — В трущобах нет понятия «меня обокрали», есть только «я профукал». Так что даже если кто-то и профукал свои серьги, то пути назад у этого украшения все равно нет. Рано или поздно эти серьги кто-нибудь купит, благо они красивые, а отдают их по дешевке. Равно как и вон тот краденый «ролекс», и вон те запонки с аметистами. Мой совет: если вам они приглянулись, покупайте. Камень хороший — наш, бразильский агат. Считается, что он приносит счастье в любви… Если оно вам нужно, конечно!
— А есть те, кому оно не нужно? — я подозрительно оглядела присутствующих.
— Ну и покупайте, не бойтесь! Агат любви сам идет к вам в руки! — подзадоривал меня гид. — А если вас смущает, что из-за этих цацек кого-то могли убить, то расслабьтесь — из-за серебра с местным минералом не станет марать руки даже вор из фавел.
В итоге я приобрела и серьги — Эдмундо выторговал их для меня всего за 85 реалов.
После совершения покупок мы гуськом стали подниматься на холм по узким, почти отвесным улочкам между трущобными постройками. Впереди шел Эдмундо, замыкал шествие Ча-ча-ча. Кое-где «улицы» превращались в тесные лазы, где с трудом мог протиснуться только один человек. Жилища, напоминающие домики из сказки про трех поросят, подступали со всех сторон. Заглянув в них, можно было увидеть всю нехитрую хозяйскую утварь — грубо сколоченную мебель, электроплиты и горы жестяной посуды и тряпья. Правда, кое-где в отверстиях, служащих не то окнами, не то дверями, виднелись телевизоры и электрочайники. В одном месте откуда-то сверху на нас вылили зловонное ведро с помоями. На наше счастье, мы успели отскочить.
— Здесь не очень любят чужаков, — прокомментировал Эдмундо.
— Мы заметили, — согласились мы.
Стены построек щедро испещрены граффити. Все-таки местные жители — явно талантливые люди. Более смешной карикатуры на футболиста Роналдо, чем на стене фавелы Росинья, я в своей жизни не видела!
Кстати, между жилыми трущобными строениями периодически попадались своеобразные заведения сферы услуг.
В одну фанерную хибару, например, каким-то чудом оказались втиснуты сразу три парикмахерских кресла — явно где-то «прихватизированные». В углу ютился подвесной умывальник, под ним — оцинкованное корыто. Двери не было, равно как и окон. Солнечный свет поступал в зигзагообразный пролом в стене. Венчала всю эту интерьерную роскошь большая вывеска, грубо намалеванная зеленой масляной краской и украшенная игривыми красно-желтыми виньеточками: «Salon & Spa De Luxe». Перед «люксовым спа» на погнутых пластиковых стульчиках восседали целлюлитные тетки в одних шортах и, громко переговариваясь, распивали вино из большой пластиковой канистры.