Мучные младенцы.

— Саймон…

Он обернулся.

Мисс Арнотт не знала, как бы так сказать, чтобы не обидеть его. В конце концов она просто дружески заметила:

— Надо же, сколько ты сегодня написал.

Саймон пожал плечами.

И она решила продолжить.

— Не все начинают учиться сразу. Таких мы называем «поздние цветы». Годами валяют дурака, не видя никакого смысла в занятиях. Но в один прекрасный день на них снисходит озарение, и они начинают получать удовольствие от учебы.

Она помедлила.

Саймон молчал.

Мисс Арнотт знала, что можно запросто прекратить этот разговор. Но ей никак не давало покоя простое жгучее любопытство, и она попробовала подступиться к нему еще один, последний раз.

— А вдруг это именно то, что случилось с тобой сегодня?

Саймон разглядывал свои большие ноги. Он не жалел о том, что потратил на работу столько сил и времени. Но почти весь энтузиазм и чувство вины, что он испытывал вначале, исчезли. Он чувствовал себя пустым стержнем от ручки, израсходованным и ненужным. На мгновение он подумал было стать новым человеком, возрожденным Саймоном, который трепетно выполняет домашнюю работу и вовремя сдает ее, который проводит большую перемену в библиотеке, увлеченно обсуждая с учителями академические проекты. Ведь последние сорок минут прошли не так уж плохо. Немного болела рука. И на пальце осталась красная вмятина — в том месте, где он держал ручку (правда, по сравнению с травмами, которые можно было получить за десять минут футбольной тренировки и которые он часто даже не замечал, это была полная ерунда). Но что ему не понравилось — более того, что совершенно вывело его из себя, — так это то, что эти сорок минут прошли. Прошли навсегда. Щелк! И все. А он так погрузился в работу, что даже не заметил этого. Целые сорок минут он вел себя как последний ботаник, который, закрыв прочитанную книгу, с удивлением обнаруживает, что уже стемнело.

Нет. Так ведь расслабишься и не заметишь, что вся жизнь прошла. Надо все время быть начеку.

Мисс Арнотт все еще смотрела на него с надеждой. А Саймону всегда нравилась мисс Арнотт, и он не хотел разрушать ее наивные педагогические мечты.

Пошаркав ногами, он изо всех сил постарался быть дипломатичным:

— Возможно, — сказал он. И повторил, немного тверже: — Возможно.

И, чтобы избежать дальнейших мучений, поспешил к выходу.

Едва оказавшись в коридоре, Саймон почувствовал, что пригвожден к стене чем-то, что он поначалу принял за крошечный броневичок.

Над ним возвышался Саид, улыбаясь как последний идиот.

— Что это за фигня? — призвал его к ответу Саймон.

Саид отъехал на несколько дюймов, чтобы Саймон мог высвободиться и получше рассмотреть его изобретение.

— Что, не видишь? Это коляска.

— Почему у нее восемь колес?

Саид закатил глаза.

— Потому что на самом деле это две коляски, сцепленные вместе проволокой для плавкого предохранителя, которую Туллис стащил для меня, вот почему.

— Но зачем это?

— Мучные младенцы. — Глаза Саида горели. — Смотри сюда, Сайм. Сколько мучных младенцев, по-твоему, можно запихнуть в одну коляску, так, чтобы они при этом не вывалились?

Саймон достал свою куклу из портфеля и усадил ее сбоку, как королеву.

— Около десяти, — сказал он, немного поразмыслив. — Придется потесниться, но они не вывалятся.

— Именно! — торжествующе воскликнул Саид. — Десять здесь, впереди, и девять сзади. Все девятнадцать младенцев в двух колясках, связанных вместе.

— И что?

Саид начинал терять терпение.

— Не тормози, Сайм! Это ясли на колесах. Детский сад!

— Детский ад… — пробормотал Саймон.

Саид начал толкать коляски вперед. Жестко сцепленные между собой, коляски были совершенно неуправляемы и не вписывались в поворот. Саиду пришлось выполнить разворот в три приема, повинуясь эмоциональным, но бестолковым указаниям Саймона.

— В этом весь смысл, — настаивал Саид, когда им, наконец, удалось вырулить на прямую. — Чем больше младенцев я сюда запихну, тем больше заработаю.

Саймон ничего не понимал.

— Заработаю?

Саид уставился на него.

— Это не благотворительный детский сад, — строго сказал он. — Я беру на себя ответственность — значит, я беру деньги. Это бизнес.

— Забей, Саид, — презрительно сказал Саймон. — Никто на такое не подпишется. Никто.

— Подпишутся как миленькие, — весело заверил его Саид. — У меня уже набралось с десяток желающих, плюс еще трое собирались пересчитать свои сбережения и решить, по карману ли им…

Бумммм!

Он врезался в доктора Фелтома, который выскочил из-за угла с такой скоростью, что не успел вовремя остановиться. Саймон готовился к худшему. К колоссальной выволочке. К новому наказанию. Пятьдесят строчек работы над ошибками. Но доктор Фелтом, придя в себя, просто обошел вокруг странное восьмиколесное транспортное средство, оценивая на глаз его характеристики и прикидывая его возможности.

— Невероятно!

Он обернулся к небольшой кучке своих приспешников, следовавших за ним с лабораторным оборудованием в руках.

— Невероятно! Какое совпадение! Не далее чем сегодня утром мы обсуждали подвижность транспортных средств, и вот перед нами идеальный пример того, что я пытался вам объяснить. Отметьте, что при жесткой прямоугольной конструкции таких размеров…

Он замолчал и заглянул под коляски.

— Восемь колес…

Сбитый с толку, он снова осекся.

— Что это? — спросил он, указывая на сцепку. — Это что, проволока для тридцатиамперного плавкого предохранителя? Надеюсь, вы не стащили ее у мистера Хайема!

И не дожидаясь ответа, он поспешил дальше, а за ним и его ученики. На ходу он все еще увлеченно рассказывал о таких загадочных вещах, как угол проходимости и трансмиссия.

Саймон и Саид прислонились к стене, глядя им вслед. Саид радовался, что кража десяти метров проволоки осталась нераскрытой, а Саймон в очередной раз убедился, что был прав, отказавшись от мысли стать ботаником. В ту минуту он снова почувствовал себя в полной безопасности.

Они молча постояли еще несколько секунд. Когда последний из свиты доктора Фелтома исчез за углом, Саид легонько пихнул Саймона.

— Вот горемыки… — сказал он. покачав головой.

И Саймон эхом ответил ему:

— Да, горемыки…

Они не без усилия стряхнули с себя скорбное настроение, невольно навеянное той малой толикой информации, которую они усвоили из импровизированного урока о подвижности транспортных средств.

И вместе покатили коляску дальше, задумав разыскать какой-нибудь крутой склон, чтобы немного повеселиться и прогнать печальные мысли.

6

На одиннадцатый день терпение Робина Фостера лопнуло, и он зафутболил своего младенца в канал. В считанные секунды младенец пошел ко дну. За три дня до этого события, на очередном контрольном взвешивании, которое устраивали два раза в неделю, дела обстояли не так уж и плохо. Младенец Фостера не потерял в весе из-за плохого обращения. И не прибавил из-за влаги. Но когда на одиннадцатый день Робин возвращался домой из школы, что-то в нем сломалось, в результате чего со дна канала поднялось несколько пузырей, а через перила на грязную черную воду уставилось несколько любопытных лиц.

— Смертельный удар!

— С концами!

— Ну ты даешь!

— Зачем ты это сделал?

Но Робин, похоже, не собирался ничего объяснять.

— Я просто не мог иначе, ясно?

— Нет, — сказал Саймон, поправляя чепчик своей кукле. — Не ясно. Мне совершенно не ясно.

Робин злобно взглянул на него.

— Откуда я знаю, может, за твоей проще ухаживать, чем за моей.

— Фигня! — презрительно фыркнул Саймон, хотя в глубине души подумал, что, может быть, так оно и есть. Она так смотрела на него своими большими круглыми глазами, что заботиться за ней было совсем просто. Саймон часто по-приятельски болтал с ней. «Удобно?» — спрашивал он, укладывая ее в портфель поверх остальных вещей. «Довольна?» — когда сажал на платяной шкаф (единственное место, где Макферсон не мог достать ее). Пожертвовать ею ради Великого Взрыва будет непросто. Но это по крайней мере будет что-то выдающееся, что-то невероятно крутое. Он не понимал, как можно просто так зафутболить ее в канал.