Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 65 из 113



В один из особо сильных налетов «юнкерсов» в центре неглубокой траншеи разорвалась бомба, расшвыряла по сторонам изувеченные тела защитников переправы, и оказавшийся поблизости генерал видел, как выползают из этой траншеи оставшиеся в живых искалеченные солдаты. Один из них, обезумев от боли и страха, тащился к реке, прижимая к груди свою оторванную руку, на губах у него пузырилась кровь и весь он был в крови, он о чем-то неразборчиво кричал, а потом, осмысленно взглянув на реку, на поднимающиеся к самому небу водяные смерчи от разрывающихся бомб, вначале стал на колени, положил рядом с собой оторванную руку, ткнулся лбом в песок и затих.

Вдруг из этой же траншеи выскочил старшина и, ничего, видимо, не соображая, помчался к реке, беспрерывно строча из автомата, хотя перед ним никого и ничего не было. Вот уже и вода дошла ему до пояса, а он все устремлялся вперед, продолжая стрелять, потом внезапно остановился, словно раздумывая, что ему делать дальше, но долго раздумывать ему не пришлось: взбугрились перед ним фонтанчики воды от ответной автоматной очереди, автомат выпал из рук старшины — и генерал увидел, как атлетическая фигура старшины сразу переломилась и рухнула в воду.

Все это Филипп Петрович видел как бы боковым зрением, все это почему-то не задерживало его внимания, и у него было такое впечатление, будто перед его глазами медленно проплывают кадры какого-то ужасного фильма, ему не хочется этот фильм смотреть, но в то же время он не может полностью отключиться, потому что вот-вот должно появиться нечто главное, самое главное, от чего будет зависеть финал этого фильма. А главное заключалось в том, что от противоположного берега отчаливало два связанных немцами парома — и Филипп Петрович понял: если фашистам удастся добраться до нашего берега, они уничтожат оставшихся в живых солдат всех до единого, и дорога к той самой Горенке, о которой говорил командир корпуса, будет открытой. А те самые механизированные части, которые должны замкнуть кольцо вокруг Горенки, уже на подходе, и два отчаливающие от противоположного берега немецких парома, утыканные солдатами-автоматчиками и мотоциклистами — это разведка боем, или скорее всего, брошенная для «расчистки» рота.

Рядом с Филиппом Петровичем оказался блиндаж, из которого слышались редкие, короткие пулеметные очереди. Сейчас, вот в эту самую минуту, когда паромы двинулись к нашему берегу, обстрел их надо было обязательно усилить, иначе потом будут поздно. А пулемет вдруг умолк. Проходили секунды, казавшиеся генералу Морозко вечностью, но ни одной очереди из этого полуразворошенного блиндажа больше не раздавалось. И тогда Филипп Петрович, пригнувшись, сделал несколько шагов и спрыгнул в блиндаж. Оказалось, оба пулеметчика были мертвыми. Один лежал в сторонке, раскинув руки, второй — навалившись всем телом на пулемет. И больше в блиндаже никого не было.

Осторожно убрав труп второго пулеметчика, генерал Морозко прильнул к прицелу. Он выбрал тот паром, на котором сгрудились мотоциклисты у своих машин. Очередь, другая, третья… Сейчас Филипп Петрович уже не помнил, что приказывал беречь каждый патрон. Он вообще сейчас ни о чем не думал, кроме того, что надо стрелять и стрелять, убивать и убивать, не давать ни секунды передышки метавшимся на пароме немцам, уничтожать их до тех пор, пока остается хотя бы один патрон. Чувство, которое испытывал сейчас генерал Морозко, было очень похоже на то, которое он испытывал давным-давно, в гражданскую войну, будучи рядовым пулеметчиком. Вот так же по телу пробегала дрожь азарта, ладони так же ощущали горячее тело пулемета и душа трепетала неуемно, принося необыкновенную радость…

А справа от блиндажа, в котором находился генерал Морозко, тоже заговорил пулемет, при том заговорил с такой скороговоркой, что не было никакого сомнения: тот пулеметчик тоже вошел в азарт, ему было тоже наплевать на всякую там экономию патронов, он теперь не остановится до тех пор, пока… Однако первым замолк пулемет самого генерала Морозко… Он отшвырнул пустую ленту и грузно вылез из траншеи. И тут же — в нескольких шагах от него разорвалась мина. Вначале он почувствовал резкий, неприятный запах — такой издают только разрывающиеся мины, — и лишь потом ощутил острую боль в левой руке, вернее даже не в руке, а в предплечье. Гимнастерка сразу же начала набухать кровью, а боль все усиливалась, генералу даже показалось, будто осколками этой проклятой мины прошито все тело; в глазах стало темнеть, будто неожиданно откуда-то сверху стали спускаться сумерки. «Какое-то наваждение, — подумал Филипп Петрович. — Сейчас не может быть никаких сумерек…» Подумал так и сразу же забыл об этом, потому что невдалеке раздался крик. Небольшая группа солдат, человек восемь или десять, выскочила из траншеи и помчалась к самой кромке берега, куда подплывала лодка с немецкими автоматчиками. Впереди всех, подняв правую руку с маузером, бежал лейтенант Снегов — командир какого-то взвода одной из рот, — сейчас генерал Морозко вспомнить этого не мог, хотя знал Снегова хорошо. Однажды, приехав в штаб корпуса и уже намереваясь войти в дом, где его ждал генерал-лейтенант Овчинников, Филипп Петрович увидал этого самого лейтенанта, отдающего какое-то приказание караульному солдату. Лейтенант стоял так, что загораживал собой дверь, в которую генерал должен был пройти. Легонько отстраняя лейтенанта в сторону, Филипп Петрович попросил:

— Пропусти-ка, братец, сделай милость.

И в ответ услыхал:

— Никакой я вам не братец, во-первых, а во-вторых, прошу предъявить документы.

— Да ты что, братец, — улыбнулся Филипп Петрович. — Я же генерал-майор Морозко, командир дивизии.

Филипп Петрович был в обыкновенной плащ-накидке и в простой полевой фуражке — узнать в нем командира дивизии мог только тот, кто его знал в лицо. Лейтенант Снегов генерал-лейтенанта никогда не видал, поэтому отрезал:

— Я сказал — предъявите документы! — и, усмехнувшись добавил: — Братец…

С Филиппом Петровичем в штаб корпуса прибыл и начальник дивизионной разведки майор Куриев — балкарец по национальности, горячий, как черт.



— Ты как разговариваешь с генералом, паршивый человек! — закричал он на лейтенанта. — А ну-ка давай с дороги!

И тут-то случилось непредвиденное. Лейтенант Снегов ловким заученным движением вырвал маузер из деревянной кобуры, отпрыгнул на пару шагов от Куриева и приказал:

— Руки! Или стреляю! — Караульному же солдату крикнул: — Разоружить второго диверсанта.

Начальник дивизионной разведки, балкарец Куриев был не только горяч, как черт, он еще и ловок был, как истинный горец. Он уже и руки поднял вверх, уже и промычал что-то жалобное, вроде как просил пощады, а уже в следующее мгновение бросился в ноги лейтенанту, сбил его, и тот и глазом не успел моргнуть, как его гордость, его мечта — трофейный маузер — оказался в руках балкарца Куриева.

— Ты на кого руку поднимал, паршивый человек? — кричал он на Снегова. — Ты как посмел такие грязные слова сказать, ишачья голова! Кто диверсант? Командир дивизии генерал-лейтенант Морозко? За такие слова я, знаешь, что с тобой сделаю? Я убить тебя могу.

Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы в дверях не показался начальник штаба корпуса. Взглянув на поднимающегося с земли лейтенанта и, видимо, сообразив, что тут произошло, он, усмехнувшись, спросил у Снегова:

— Споткнулся, лейтенант?

— Споткнулся совсем мало, — за лейтенанта ответил Куриев.

А потом лейтенант Снегов упросил Филиппа Петровича взять его в свою дивизию и определить в разведку под начало балкарца Куриева. Куриев был не против, но сказал лейтенанту:

— Слушай, дорогой, маузер — это дрянь. Оружие анархистов. В разведке самое хорошее оружие — кинжал и автомат. Понимаешь? Вижу, что не понимаешь. Шайтан с тобой, носи свой маузер…

Ничего как будто очень необыкновенного в этом эпизоде не было, но сейчас он с такой отчетливостью встал перед глазами генерала Морозко, что он невольно улыбнулся, продолжая наблюдать, как лейтенант Снегов со своей группой приближается к причаливающей лодке, как выпрыгивают из этой лодки немецкие автоматчики и, уперев в животы автоматы, беспрерывно строчат по нашим бойцам. Вот их осталось уже четверо, трое, двое и — наконец, упал, не выпуская из руки маузер, лейтенант Снегов:.