Страница 3 из 13
— Пора гнати телят до дому, — дает кто-нибудь команду.
Медленно, лениво идут сытые телята — наелись: поперек себя шире. И мы шагаем не спеша, покрикиваем: «Оле, оле, гей!» Спорим, чей теленок лучше «напасся», сказки рассказываем, а наскучит — начнем бороться, с криком, хохотом катаемся по лужку, мчимся вперегонки.
Зимой я ездил с отцом по дрова. Отец срубает сухие ветки, а я их таскаю к саням. Отец кричит: «Смотри осторожнее, глаз себе не выколи!» За отцом не поспеваю, и он сам принимается укладывать ветви на сани. Туго увязывает их, подсаживает меня на воз, приговаривая: «Держись, Ваня, не упади…» Лошадь трогает; отец шагает рядом, сбоку, — он не садится, чтобы было полегче нашей кобыле. Дома складываю ветви клетками — надо их подсушить.
По утрам чищу картошку для всей семьи, подметаю в хате. Зимой вытираю воду с подоконников, чтобы они не загнили, — отец непременно проверит, сухо ли.
Улицу нашу, с одной стороны открытую для ветра, сильно заносит снегом. Во дворе разгребаю дорожки — от крыльца и ворот к сараю, погребу.
Днем прибегают ребята и зовут играть. Слышу, кричат:
— Иван! Выходи!
Иной раз еле удержишься, чтобы не бросить все и не побежать на улицу.
Читать я научился незаметно. Набегаешься днем, наиграешься, наработаешься, а вечером сидишь за столом, фантики — конфетные обертки — перебираешь и находишь знакомые буквы.
Сижу тихо, как мышонок, чтобы спать не послали. К шести годам, вот так играя, научился я читать и рисовать.
…Утро. Первый день учебного года. Стою на улице и смотрю с завистью на ребят-школьников: я еще мал. Выходит из ворот соседский хлопец, Ва-силь, мой приятель:
— Пидем до школы, я тебе запишу.
Я так обрадовался, что даже не попросил позволения у родителей и побежал за ним.
Бегу — а сам трушу: вдруг учительница откажет? Говорили, что Нина Васильевна — строгая, но ребята ее любили.
Входим в светлый, высокий класс. Больше всего мне понравилась классная доска. «На ней славно рисовать можно», — сразу подумал я. Парты блестят, ребята одеты по-праздничному.
Учительница уже сидит за столом. У нее молодое, доброе лицо, гладко зачесанные черные волосы. Потом я заметил, что, когда она недовольна или огорчена, на лбу между бровями у нее появляется глубокая прямая морщинка.
Василь подходит к ней и, указывая на меня, говорит:
— Нина Васильевна, он читать умеет, я его привел в школу.
Она ласково улыбнулась и внимательно посмотрела на меня:
— Ну, подойди, малыш, к доске, напиши буквы, какие знаешь.
Встав на цыпочки, я старательно вывел буквы.
Учительница дала мне букварь. Сначала я запинался, а потом бойко прочел какой-то рассказ.
Нина Васильевна записала мое имя, фамилию, возраст и сказала:
— Ты еще мал, но все же я беру тебя в первую группу.
Я не помнил себя от радости.
Наступила зима, завалило улицы снегом, начались вьюги и морозы. Ходить в школу было далеко, но я вставал спозаранок — все боялся опоздать — и почти всегда приходил первый. В классе сидел смирно: заметил, что когда все прослушаешь, от слова до слова, то потом урок выучить легко.
В школе была объявлена война грязным тетрадям и книгам: Нина Васильевна строго следила за тем, чтобы они были в порядке, и я привык их беречь.
Однажды утром был сильный мороз. Ветер рвался на нашу улицу и завывал в трубе. Я проснулся. Смотрю — совсем темно, но мать уже встала и топит печь. Она меня не разбудила: решила, что в такой мороз нечего мне идти в школу. Я со слезами упросил ее отпустить меня.
На улицах ребят не видно. Мчусь что есть силы в школу. Прибегаю. На снежной дорожке — ни одного следа. В окнах темно, из трубы вьется дымок. Поднялся на крыльцо — дверь заперта. Ну, думаю, опоздал! Мне стало так обидно, что я заплакал.
Вдруг дверь открывается и выходит Нина Васильевна. Одной рукой платок на голове придерживает, а другой обняла меня:
— Зачем ты в такой мороз пришел? Ведь мы сегодня не учимся.
А я всхлипываю и молчу. Учительница вытерла мне слезы и повела к себе.
Она сняла с меня курточку, шапку и вдруг испуганно сказала:
— Да у тебя ухо обморожено!
Выбежала во двор, принесла снегу и стала оттирать мне ухо, пока оно не начало гореть. Потом усадила к столу и принесла горячего чаю и конфет.
Я совсем успокоился, пью чай и вокруг поглядываю. У нее в комнате мне еще не доводилось бывать. Мне очень понравилась книжная полка — я еще никогда столько книг не видел.
Когда я кончил пить чай, Нина Васильевна посадила меня возле печки и дала большую книгу с картинками. Сейчас я уже не помню ни картинок, ни заглавия книги, помню только, что мне было очень хорошо у нашей учительницы. С того дня и началась моя дружба с ней. Я часто потом бывал у нее и перечитал все ее книги.
Учился я с увлечением, с утра до вечера пропадал в школе. Но вот однажды перед летними каникулами прихожу домой, отец подзывает меня и как-то доверительно-ласково говорит:
— Я болею, Ваня. Надо тебе прирабатывать. Придется уйти, сынок, из школы. Определил тебя подпаском к дяде.
Я — в слезы. Лицо отца помрачнело. Ему не хотелось, чтобы я школу бросал, но заставляла нужда. И пришлось мне наутро отправиться в соседнюю деревню, где дядя работал пастухом.
Школу никак не могу забыть. Днем еще ничего — забегаешься, отвлечешься, а вечером не находишь себе места. Первые дни дядя строго следил за мной, не отпускал ни на шаг. Но через две недели он послал меня после обеда пасти несколько коров на выгонах у деревни, а сам погнал стадо в луга.
Вижу, коровы мои в безопасности. Осмотрелся — никого кругом нет. И, недолго думая, побежал домой.
Отец уже спал. Я разбудил его:
— Что хочешь, папаша, делай, но возьми меня обратно.
Отец, ни слова не говоря, слез с лежанки, снял со стены веревку и крепко меня выпорол. За самоволие. Я даже не заплакал. И отец сдался:
— Ничего, видно, не поделаешь. Учись!
В то же лето отец мне сказал:
— Денег у меня нет. Если хочешь купить карандаши да краски — сам заработай. Вон куркуль с нашей улицы созывает малых ребят на очистку двора. Может, что и даст.
Куркуль жил неподалеку от нашей хаты, был очень богат и, как все кулаки, славился скупостью и жадностью. Мои старшие братья батрачили на него. Колхоза тогда еще не было.
Нанялся и я к нему. С утра до темноты убирал двор: таскал навоз, мел, скреб. За целый день мне не дали ни кусочка перекусить, недаром говорит старинная поговорка: «От богача не жди калача». И уплатил мне кулак за всю работу… одну копейку.
Во мне кипела злоба. Я решил ни за что не батрачить на ненавистного богатея. Но семья у нас была большая, отец болел. И я опять пошел к кулаку. Целый день гонял на молотилке лошадей по кругу. К вечеру устал, проголодался, но был доволен: на конях накатался вволю и денег, верно, заработал — уж на этот раз, думаю, куркуль проклятый заплатит получше.
Как же я был разочарован, как возмущен, когда за весь день работы на току получил кусок хлеба с тухлыми шкварками! Я швырнул подачку, повернулся и ушел.
По вечерам к нам часто заходил наш сосед, большой друг отца, Сергей Андрусенко. Человек он был замечательный — партизан Грааданской войны, крепкий большевик, неутомимый сельский активист. Я его очень любил. Шутки и прибаутки у него с языка не сходили, но больше всего нравились мне его рассказы о ратных делах, о стойких и отважных партизанах, о боях с врагами Родины. Как сейчас вижу его моложавое загорелое лицо, живые, выразительные глаза. У него военная выправка, и хоть он не особенно высок, но вид у него внушительный. А рассказывает он, как никто. Я готов слушать его часами. Когда он кончает рассказ, я тереблю его за рукав и упрашиваю: — Ну еще, дядя Сережа!
Он улыбнется, ласково потреплет меня по голове и, если не спешит, непременно расскажет еще какой-нибудь захватывающий, красочный эпизод из своей жизни.