Крик души

   Антон резко отвернулся, напряженно сжав плечи, выпрямив спину.

   - Этого хотел он, - повторил он тише, глубже, как-то... интимнее, откровеннее. - Ты разве не исполнишь его последнюю волю?

   Она не хотела этого говорить. Но слова сорвались с языка против ее воли.

   - Но ведь ты же не исполнил?

   Антон вздрогнул. Все его тело напряглось. Повернулся к ней лицом, прожег взглядом, приковав к месту.

   - Тебе, наверное, нужно знать, - проронил он, не отводя от нее взгляда, - что, если бы я мог всё исправить, я бы поступил точно так же, как и годы назад, и  ничего не стал бы менять! - эти слова не просто ранили, они ее убили. А он продолжал: - И вовсе не потому, что я такой плохой, эгоист, подлец, негодяй, хотя ты меня, очевидно, таким и считаешь... - ее горящие глаза и так сказали ему всё, что она думает. - А потому, что знаю, уверен, что четыре года назад не смог бы смириться с тем, что сделал отец. Оставил тебя на меня!

   - А сейчас? - сощурившись, проговорила Даша, стараясь сдержать дрожь. - Сейчас можешь смириться?

   Он молча взирал на нее с высоты своего роста, нахмурившись, поджав губы, пробегая оценивающим взглядом по худенькой фигурке, закутанной в халатик, по бледному лицу с горящими глазами, по рукам, скрещенным на груди и дрожащим.

   Всего мгновение, сотая доля мгновения... А Даше показалось, что ее оценивают, чтобы потом повесить бирку с ценником или же за ненадобностью отослать на склад. Ее передернуло от отвращения, и она сильнее запахнула полы халата, внезапно почувствовав себя перед ним обнаженной и незащищенной.

   - Сейчас... я готов постараться сделать это, - ответил он, наконец, отведя от нее взгляд всего на секунду, чтобы потом впиться в нее вызовом. - А ты?  Ты можешь сделать это для него?

   Даша застыла, как вкопанная, глядя на него непроницаемо, озлобленно, с яростью и бешенством.

   Он знал, куда давить, чтобы заставить ее сдаться. Наверное, заранее все продумал?! И за это она злилась на него еще больше, ее бесило то обстоятельство, что ей придется сдаться. Ему. Подчиниться. Он связал ей руки ее отношением к дяде Олегу. Это нечестно, неправильно. Антон знал, что ему она откажет язвительно и резко, не задумываясь. Но дяде Олегу, человеку, который стал ей отцом?! Ему она не смогла бы отказать ни в чем.

   - Черт с тобой, Вересов! - выругалась девушка, почувствовав себя загнанной в ловушку. - Я согласна!

   Он жестко улыбнулся. Но не было и тени улыбки в его серых глазах.

   - Хорошая девочка, - двинулся к двери. - Собирай вещи.

   А она осталась стоять и смотреть на закрывшуюся дверь пустым взглядом еще на несколько минут. А потом, не в силах стоять, прислонилась к стене и скатилась по ней вниз, поджимая под себя колени.

   Она не спала почти всю ночь, и не потому, что по его указке собирала вещи, у нее и вещей-то было не много, чтобы можно было что-то собирать! А потому, что мысли, терзавшие ее мозг, не давали уснуть.

   Почему он решил так поступить с ней? С  ними?! Ведь он и себя наказывал тем, что навязывал себе ее общество. Зачем ему это надо? Почему он связывает себе руки, заковывает в кандалы?! Он мог бы нанять новую мучительницу, чтобы та позаботилась о ней оставшиеся два года. А потом они бы распрощались, словно и не знали друг друга никогда. Это было бы правильно, логично, закономерно.

   Зачем же он идет против себя? Почему старается выполнить завещание отца? Неужели в нем проснулась совесть?! Спустя четыре года! Или он кому-то что-то пытается доказать? Ей? Вряд ли его это стало бы волновать, да и Даша вряд ли повелась бы на его заботу и внезапно обнаружившуюся в его сердце доброту. Значит, себе? Но что?! То, что для него дорого обещание, данное отцу!?

   Ведь Антон любил дядю Олегу, очень сильно любил. Потому и не мог мириться с тем, что Даша жила с ними. Он  ее не любил, а отца обожал, почти боготворил. И в его словах и жестах сквозила боль. По-прежнему, спустя четыре года, ему всё еще было больно. Как и ей.

   Поэтому они и сдались. Потому что оба до сих пор переживали эту потерю.  Любили. Человека, который не смог примирить их при жизни, но старался сделать это после смерти.

   Даша проснулась рано, не было еще и семи. Встав с постели и приведя себя в порядок, стала собирать сумку. Взяла самое необходимое, надеясь на то, что заберет остальное позже. Приготовила завтрак, но так к нему и не притронулась. В рот и маковая росинка сейчас не полезла бы, а к горлу подступала тошнота.

   Глядя в окно на гуляющий там ветер, она думала, как теперь жить. Рядом с ним. Справится? Не убежит? Или  он сдастся первым, плюнет на всё и опять ее бросит?! Скинет на чужие плечи и станет "заботиться" о ней посредством электронных писем и уведомлений. Если найдет на них время. А Даша, как и четыре года назад, опять окажется предоставленной самой себе.

   От мыслей, давящих на виски, болела голова, и Даша, чтобы успокоиться, закрыла глаза. Ну, уж нет, она не станет переживать из-за того, что он ее бросил. Не станет, как четыре года назад, верить в несбыточное. Слишком остро резали ее разбитые иллюзии, чтобы поддаться им вновь. Больше она подобной ошибки не допустит. Никогда не доверится Антону Вересову! И то, что они будут жить в одной квартире, не будет для нее ровным счетом ничего значить. Просто необходимость, данность, уважение к дяде Олегу. А через два года они разойдутся своими дорогами. И не будет уже ни данности, ни необходимости.

   Так она решила для себя к тому моменту, как ее опекун проснулся и почтил ее своим присутствием.

   Антон зашел на кухню в половине одиннадцатого. Хмурый, почти мрачный, чем-то явно недовольный.

   Даша бросила на него беглый взгляд из-под опущенных ресниц, не обращая внимания на участившийся пульс и затрепетавшее в груди сердце.

   - Чайник горячий? - сухо поинтересовался он, подходя к кухонному столу, явно чем-то недовольный и не выспавшийся. И почти через мгновение раздраженно выпалил: - Спасибо за ответ, ты очень любезна.

   - Учусь у своего опекуна, - отрезала Даша, не глядя на него. - У него страсть к хорошим манерам.

   Он резко повернулся к ней, рванулся вперед, схватил за плечо, больно надавив, и стиснув кожу.

   - Слушай, помолчи, а?! - рыкнул он, испугав ее стремительностью. - И без тебя... тошно! Не нагоняй!

   Даше было больно, его пальцы сдавливали, сжимали, но она, поморщившись, лишь отчеканила:

   - Отпусти мою руку, - и он отпустил. Сразу же. - Если у тебя плохое настроение, не срывай злость на мне. Я тебе не мальчик для битья, понятно?

   Он зло чертыхнулся, повернувшись к ней спиной, и напряженно втянул в себя воздух, через рот.

   - Ты всегда умела за себя постоять, - сухо откомментировал он, как-то горько усмехнувшись. - Да?

   Даша нахмурилась. Черт, он выводил ее из себя уже тем, что находился рядом. А она обещала себе быть сдержанной и равнодушной. Где уж там, когда эмоции перетекали через край!?

   Но она, тем не менее, изобразив на лице холодную мину, остро выдала:

   - У меня был хороший учитель.

   Он обернулся к ней, саркастически вздернув брови.

   - Неужели опять я?

   - Размечтался, - фыркнула девушка, скривившись. И через время: - Улица.

   - Что? - нахмурился он, глядя на нее сощуренными глазами.

   - Улица была моим учителем, - коротко объяснила Даша, поднимаясь. - Она и не такому может научить. Чайник уже остыл, придется подогреть, я приготовила яичницу, если не боишься отравиться, - она ухмыльнулась, - можешь попробовать, - поставила тарелку в раковину и двинулась к двери.

   - Ты собрала сумки? - спросил он, словно стараясь удержать ее на месте, не отпускать сейчас.

   Она даже не обернулась к нему, сухо бросила через плечо:

   - Сумку. У меня она одна. Да, собрала, - остановилась, обернулась. - Когда будешь готов, позовешь меня.

   Антону ничего, кроме как кивнуть, не оставалось, и, когда она скрылась за дверью, устало опустился на стул, где сидела Даша, и тяжело вздохнул.