Страница 96 из 110
Наши люди на Герионе выяснили, что в последние полгода Пахарь буквально не вылезал из своей “люльки”, спал и ел в ней, ни от кого особенно не прячась. Все это видели, но считали, что идет обычная исследовательская работа. Отмечали, правда, растущую угрюмость и раздражительность Пахаря, но объясняли это переутомлением и трудностью эксперимента. Все ахнули, когда выяснилось, что во время своего долгого общения с компьютером Пахарь запрограммировал мощнейший электронный мозг на убийство какого-то человека. Эксперты, изучавшие в те дни психотерминал, еще не могли в нем полностью разобраться, диалог с компьютером налаживался с большим трудом, однако, несмотря на взаимное непонимание, удалось бесспорно выяснить одно: программа действует и остановить убийцу невозможно, ибо им готов был стать не только герионский компьютер, но и весь ИНИКС, к которому Герион, конечно же, был подключен. И любом из сотен компьютеров, составляющих ИНИКС, мог реализоваться злобный замысел Пахаря - замысел, который как дух, как проклятие витал и отражался везде и нигде. Незримо проникая из одной машинной памяти в другую, он превращался в радиоволны и летел от астероида к астероиду, а там вновь становился электрическими импульсами мнемосхем и примазывался к техническим и научным расчетам, чтобы в удобный момент из чистой математики воплотиться в грязное преступление.
Мне сообщили об этом, чтобы я начал действовать, но что я мог сделать? В моих ли силах было остановить кибернетического убийцу, простершегося в огромном объеме пространства между Марсом и Юпитером? ИНИКС располагал массой возможностей, чтобы аккуратно и быстро покончить со своей жертвой, подстроив какую-нибудь ничтожную поломку в той до предела технизированной среде, которая повсюду окружает людей в космосе. Я недоумевал: почему же он медлит? Ведь Пахарь дал команду на убийство еще до своего отъезда с Гериона…
Значит, что-то мешает ИНИКСу? И тут меня осенило.
Связь по-прежнему была отвратительной, и мне пришлось кричать Мейдену прямо в лицо, которое к тому же дергалось, как маска паяца:
– Узнайте, сколько людей будет убито! Повторяю: сколько будет убито? Много? Два? Один?…
– Уже знаем! - прохрипел в ответ Мейден. - Один! Повторяю: один!… Кто - неизвестно! Один! - Он показал палец.
Я вновь набрал в грудь воздуха и постарался в нескольких словах обрисовать Мейдену, как, на мой взгляд, ИНИКС понимает постановку задачи:
– Машина не может нарушать условия! Один - значит, один! Понятно? ИНИКС думает: группа людей - убивать нельзя! Один человек - убивать можно!
– Да! Поняли! - закричал в ответ Мейден. - Группа - нельзя! Один - можно! Обеспечь Ману - чтобы не был один!
Мейден исчез, и я тут же вызвал на экран Дина, который с помощью телекамер вел наблюдение за комнатой Мана.
– Что делает Ман?
– Спит, - ответил Дин.
– Один?
– Да. Женщины, как мы узнали, его не посещают.
– Я не об этом. Нельзя, чтобы он был один.
И я передал Дину все, что услышал от Мейдена и Риверы.
– Разбудить Мана? - ошарашенно спросил Дин.
– Пожалуй, не надо. Просто смотрите за ним в оба. Комната заперта? Обеспечьте мгновенный доступ, и если что - немедленно входите. Пока все.
12
Я опустился на диван и попытался сосредоточиться. Если жертва, намеченная Пахарем, - действительно Ман, то что с ним мог сделать ИНИКС сейчас, глубокой ночью, когда биолог спал один в запертой комнате? Для убийцы-человека такой момент был, пожалуй, удобен. Но удобен ли он для компьютера?
Никогда еще мне не приходилось задаваться такими вопросами. Сейчас подобный вопрос был вполне реален. Большой вычислительный комплекс “Логос-дейта”, ведавший всем, что автоматически двигалось, включалось и выключалось на Амброзии, мог, например, выкачать воздух из комнаты Мана. Правда, для этого надо было бы ее загерметизировать, а режим герметизации и изоляции - это аварийный режим, он включается с воем сирен. Смерть Мана наблюдала бы вся Амброзия…
Впрочем, что компьютеру до людских глаз? Он неподсуден и бежать не собирается. Я снова ловил себя на том, что непроизвольно переношу на математическую программу, уложенную где-то в недрах машинной памяти, психологию настоящего живого преступника. Конечно, думал я, ИНИКСу нет дела до наззо шей этики. Испытывать стыд или страх он тоже не умеет. Что же тогда мешает ему реализовать цель, поставленную Пахарем, прямо сейчас? Я снова и снова перебирал в уме пути, которые ИНИКС мог использовать. Если отбросить всякую этику и рассуждать предельно холодно, по-машинному, - этих способов уже сейчас, ночью, было немало. Компьютер мог, например, включить режим консервации, и тогда все, что понастроили люди на Амброзии, начнет автоматически сворачиваться, сплющиваться, компактно складываться в гармошку, стремясь занять наименьший объем. На каждом астероиде такая возможность предусмотрена, так что компьютер может хоть сейчас в считанные минуты раздавить свою жертву между полом и потолком.
Я похолодел, представив себе эту процедуру, и в отчаянии заметался по комнате. Пусть, пусть, думал я, потолок начнет медленно опускаться на Мана - мы успеем к нему ворваться; хуже всего вот это бессильное ожидание. Меня пугала неторопливость компьютера; в ней было нечто величественное и непостижимое. Что, если компьютер просто “размышляет”, как быть с нами? Все, что идет по каналам связи, в том числе и секретным, ему известно; мы же в своих разговорах даже не подумали зашифровать фамилию Мана. Значит, наши цели ИНИКСу хорошо известны, а всякая кибернетическая система стремится выполнить задачу оптимально, с наименьшими затратами. ИНИКС, несомненно, уже смоделировал и рассчитал десятки вариантов нашего поведения; в ответ на любые наши.действия у него, конечно, уже намечены контрмеры, и вообще он знает о нас сейчас гораздо больше, чем мы сами. Телеобъективы, вмонтированные во все помещения отеля и биостанции, доносят до местного компьютера, а значит, и до ИНИКСа, каждый наш шаг; скрыться же от этого всевидящего ока можно, лишь выйдя на поверхность Амброзии…
И тут новая догадка блеснула перед мной: я могу исчезнуть, перестав существовать как человек! Всякого, кто появляется на астероиде, компьютер запоминает - по лицу и по визитной карточке, которую положено сдавать в информационный центр. Но что значит для машины “запомнить”? Это значит - зафиксировать информацию о данном объекте. Однако всякую информацию можно изъять, стереть! Если уничтожить все, что знает обо мне местный компьютер, он просто не поймет, кто перед ним! Он даже не отличит меня от неживого существа!… В его глупых машинных глазах я буду выглядеть как кукла, движущийся предмет, о котором ничего нельзя сказать, кроме того, что он похож на человека… Робот! Робот-уборщик!
Вот кем я буду в сознании компьютера…
Было два часа ночи, когда я примчался из отеля на терминальную станцию: Именно отсюда, с главного терминала, начиналось любое общение с местным компьютером “Логос-дейта”, здесь происходил ввод и вывод информации из его памяти.
В пустынном зале у пульта дремал молодой негр. “Начальник смены Т. Баркер” - значилось на его нагрудном жетоне.
– Комиссар, - представился я и показал свой значок. - Необходимо срочно изъять все, что касается меня, из памяти компьютера.
Баркер оказался проворным парнем. Через несколько минут все сведения обо мне исчезли из машинной памяти, и я с точки зрения компьютера превратился неизвестно во что. К сожалению, я не мог исчезнуть совсем - телеобъективы, озирающие каждый квадратный метр Амброзии, показывали “Логосу”, что я существую. Но все-таки в сознании его я был теперь предметом хотя и движущимся, но неодушевленным.
Несколько успокоенный, я вернулся в отель. О сне, конечно, не могло быть и речи. У меня было чувство, что с момента, когда мне стало известно о существовании Пахаря, я прожил огромную долгую жизнь, полную успехов и невзгод, надежд и разочарований. Действительно, за эти сумасшедшие дни столько рухнуло и вновь встало передо мной, что я даже не пытался все это как-то охватить, осмыслить, связать одно с другим и прийти к логическому концу. За какую бы мысль я ни взялся, она начинала разрастаться, ползти во все стороны и очень скоро превращалась в канительную философскую казуистику, в зыбкую умственную трясину, из которой я никак не мог выбраться. Так, меня, например, не оставляло ощущение, что в разговоре Пахаря с Маном мы упустили нечто важное, потеряли какую-то существенную деталь, может быть, даже ключ ко всему. Я с беспокойством думал, что ключ этот скорее всего зарыт именно в том философском лабиринте, который выстроился в споре двух противников. Все-таки это были ученые, а не какие-нибудь заурядные криминальные типы. Пусть Пахарь и брейкер, думал я, но он еще и профессиональный исследователь-кибернетик, так что мотивы его действий могут быть весьма неожиданными и странными. В свое время Роберт Оппенгеймер сотворил атомную бомбу, но искал-то он не погибель для человечества, а научную истину.