Страница 18 из 110
Заводоуправление бурлило, снова все были взбудоражены непонятным событием. Счетовод Жорка Хрустаков, главный герой первого происшествия, проявив завидное самообладание во время второго, и теперь хотел оказаться полезным. Он заглянул во все ящики стола Анжелы Федоровны и убедился, что в них ничего нет. Даже нижний ящик, в котором Ажела Федоровна хранила свои старые туфли и сапоги в ожидании осенней распутицы, был пугающе пуст. Жорка набрался духу и заглянул даже в сумочку кассирши - она оказалась настолько пуста, что, наверно, таковой не была даже во время ее приобретения.
Нигде не было ни документов, ни чековой книжки, не нашлось даже удостоверения личности.
Приехала милиция.
Допросы продолжались до глубокой ночи, все окна заводоуправления светились, управленцы ходили подавленные свалившимся несчастьем. Тщательный обыск всех помещений, включая чердаки, подвалы, архивы и даже закутки, куда тетя Паша прятала свои метлы, швабры, совки, даже такой обыск ничего не дал.
Жорка Хрустаков, возбужденный случившимся, попытался было рассказать милиционерам о том, как его пытались обмануть карточные шулеры, но те не стали его слушать. Милиция ехала ни с чем.
Анжелу Федоровну поместили в ту самую палату, в которой три месяца лечился Илларион Ильич. Иногда ей становилось лучше, она что-то бормотала, но разобрать удалось немного.
“Кто последний? - слабым голосом спрашивала в бреду Анжела Федоровна. И тут же добавляла: - Я за вами”. Врачи не могли сказать ничего определенного, они не знали даже, как долго продлится это ее ужасное состояние.
Заводоуправлением метизников всерьез заинтересовались в институте психиатрии, и как-то в начале рабочего дня во двор въехал автобус с красным крестом и еще одна машина - черная легковушка. За два часа бригада психиатров выяснила, в чем дело. Но объяснять ничего не стали. Тетю Пашу увезли с собой. Да не просто увезли, под ручки к легковушке проводили, на переднее сиденье усадили, рядом с водителем. Больше всего метизников удивило поведение самой тети Паши, К этому немыслимому почету она отнеслась спокойно, как к чему-то вполне естественному, будто ничего другого она и не ожидала.
На прощание ученые в белых халатах успокоили метизников, что все их беды кончились, что больше никогда с ними не произойдет ничего подобного. От этого сообщения им стало немного грустно, потому что они уже стали привыкать к чудесам и жизнь без странных и загадочных происшествий сразу потускнела, сделалась какой-то беспросветной. Гвозди и даже гвоздодеры потеряли для них всякий интерес, и говорить на совещаниях о таких вещах всерьез метизники уже не могли. Добавили еще ученые люди, что всего сказать не могут, поскольку это тайна и она вполне может иметь стратегическое значение, особенно теперь, когда международная обстановка… В общем, сами понимаете.
Больше всех переживал счетовод Жорка Хрустаков. Он замккулся, в курилке уже не слышно стало его уверенного сипловатого голоса. В обеденный перерыв Хрустакова часто видели одиноко бродящим по соседним улицам. Он вышагивал квартал за кварталом, не замечая знакомых, сумрачно и напряженно думая о чем-то. Видимо, происшествия в заводоуправлении что-то сдвинули в его душе, растревожили, пробудили что-то неспокойное, может быть, даже крамольное. Если он и заговаривал на работе, то это были слова о смысле жизни, о роли человека во Вселенной и его возможностях на родной Земле. Все сходились на том, что Жорке что-то открылось неведомое, что кратковременный отрыв от крашеного пола в курилке нарушил равновесие в его организме и вселил беспокойство. Хохот раздражал Жорку, анекдоты казались пустыми и никчемными.
Дело дошло до того, что как-то зимой его увидели смотрящим в ясное ночное небо.
– Что там? - спросили его.
– Звезды, - ответил Хрустаков. И столько печали, столько тревоги было в его голосе, что спрашивающий, а это был директор Илларион Ильич, содрогнулся от жалости и бессилия помочь своему подчиненному.
А еще повадился Хрустаков ходить к институту психиатрии.
Он и сам не мог объяснить, почему его туда тянет, что он надеется увидеть, узнать, но один только вид неприступных стеклянных дверей, святящихся окон, мелькавшие тени ва белых шторах волновали Жорку, и что-то щемящей болью отзывалось в его душе. Возможно, та неведомая сила, которая однажды подняла его в курилке, все еще бродила в нем, рождая непонятные желания и опасные устремления.
Однажды через большое окно института он увидел тетю Пашу. На ней был белый халат, но работала она, похоже, как и прежде, уборщицей - подметала лестничный пролет, протирала окно, выгребала мусор из урны. Но теперь тетя Паша казалась ему сказочно недоступной. Даже когда она поздним вечером вышла из института и зашаркала к трамвайной остановке, Хрустаков не решился подойти к ней.
Зато он как-то познакомился с молодым парнем, который работал в институте. Хрустаков подошел к нему, попросил закурить, что-то сказал о Клухорском перевале и затащил в ближайшую пивную. Там oн щедро угостил парня пивом, рассказал, как с шулерами в карты играл и всех их в дураках оставил, еще раз, но уже подробнее, поведал, как преодолевал Клухорский перевал. Однако рассказ его получился тусклым, не было в нем прежнего огня, не было восторга, задора и азарта, которыми он заражал метизников в курилке.
– Все это чепуха, старик, - сказал парень. - Знаешь, чего тебе не хватает? Убежденности.
– Ты так думаешь? - огорчился Хрустаков.
– Вот ты сейчас рассказываешь, а я тебе не верю. А если и верю, то мне на это плевать. Вяло. Уныло.
– Но мой рассказ - это правда, - попробовал было защититься Хрустаков.
– Ну и что? На кой черт мне твоя правда, если она скучна и бездарна? На кой она, если у меня от своей правды скулы сводит и пиво в горле останавливается! Вот у нас в институте работает одна бабуля…
– Кем? - успел вставить Жорка.
– Уборщицей. Понял? Уборщицей. Так вот стоит ей, - парень опасливо оглянулся по сторонам и приник к столику, - стоит ей выругаться как следует… - Парень опять оглянулся и, обдав ухо Хрустакова брызгами пива, закончил свистящим шепотом, - все сбывается. Понял? Однажды я торопился куда-то и на повороте урну нечаянно зацепил, урна упала и покатилась вниз по лестнице. А бабуля эта, уборщица, и говорит мне вслед… Наши слышали, они рядом стояли…
– И что же она сказала? - осевшим голосом спросил Хрустаков.
– Чтоб, говорит, тебя подняло и шмякнуло. Вот.
– И что же?
– А вот то! Чувствую, начало меня от земли отрывать. Будто сила какая-то схватила. И я не могу ни пошевелиться, ни закричать, ни на помощь позвать. Там решетка рядом оказалась железная, ограждение какое-то… Представляешь, я до решетки дотянулся, ухватился и…
– Ну? Ну?! - стонал от нетерпения Жорка.
– Из стены решетку вывернуло, а меня все-таки на метр от пола оторвало. А потом стал на бок заваливаться. Я быстрее эту решетку от себя отшвырнул, думаю, если падать придется, то чтоб не на железо. И только успел от решетки избавиться, тут меня об пол как шмякнет! Руку вывихнул, старик… Вот так.
– А тетя Паша?
– Откуда ты знаешь, что ее зовут тетя Паша? - подозрительно спросил парень.
– Да ты же сам сказал! - нашелся Хрустаков.
– Да? Не заметил даже… Ну ладно. Ей директор выговор объявил. Она, оказывается, подписку дала, что не будет злоупотреблять своей силой. Такая у человека убежденность, столько страсти, ненависти она в проклятие вкладывает, такая у нее уверенность в правоте, что возникает материальная сила. Приезжали как-то иностранцы, и решил наш директор показать им умение тети Паши. Но ничего не получилось. Конфуз. На сцене сила у нее не возникает. Только и удалось ей бумажку на расстоянии поджечь.
– Как?
– А, чепуха. Фокус-покус. Держит директор бумажку в руке, а тетя Паша в десяти метрах стоит. И говорит… Дескать, гореть тебе синим пламенем. Но ничего не вышло, бумажка только с уголков обуглилась, и все. Тогда директор и говорит иностранцам… Вы, говорит, станьте вон там на площадке на беломраморной и закурите, а окурки на пол бросайте, ногами их топчите, можете, говорит, для пользы дела даже плюнуть на пол пару раз. Иностранцы смущаются, отказываются, мол, нам такого никогда в жизни не суметь. Ничего, еще как сумели. А директор наш не будь дурак из-за угла тетю Пашу на них и выпустил. А мы уж тут наготове с магнитофонами, эксперимент все-таки. И я сам слышал… Как увидела наша бабуля беспорядок, тут у нее и вырвалось… А, говорит, чтоб вас громом разразило! Как сказала, старик, как сказала! Мы потом на магнитофоне ее слова прокручивали, и то маленькие электрические разряды возникали. А тогда!… - Парень зажмурился и, обхватив лицо руками, начал раскачиваться из стороны в сторону.