Страница 146 из 169
Однажды, когда Гмелина спросили о Персии, он полушутя, полусерьезно ответил:
— Хочу въявь увидеть восточную сказку!
Слушатели переглянулись.
Говорил и писал ученый сухо и вдруг — сказка.
А почему, впрочем, и не помечтать!
Гмелин встает, потирает озябшие руки. Подходит к окну. Какой-то мальчик, задрав нос кверху, рассматривает, как хмурый фонарщик гасит последний фонарь.
Неожиданно профессор улыбнулся: в сущности он такой же любопытный мальчишка, Персия для него — волшебный фонарь. Вот если бы сказать почтенным мужам из Академии такое:
«Господа! Персия — это волшебный фонарь. Если у фонаря открыть хрустальную дверцу и зажечь его, вы увидите чудеса».
Однако надо говорить по-иному:
— Я полагаю, среди всех областей, изученных и исследованных нами, Астрахань, Каспий, Персия, по моему суждению, не токмо изучены менее прочих, но даже до сего времени по-настоящему не обследованы никем. Государь наш Петр Великий немало сил и труда затратил, дабы прославить науку. Великая северная экспедиция 1734–1743 годов составила опись морей и берегов северных государства нашего. Имена Беринга, Лаптевых, Челюскина на века сохранятся в памяти благодарных потомков. Думаю, и мы должны быть достойны их памяти.
«Достойны их памяти…» — ученый задумчиво смотрит на стопку книг на столе.
Там-там — выстукивает он мотив старой немецкой песни:
Там-там-там… «Блеск и радость…»
А много ли радости было у него?
Труд, постоянный, неустанный труд. Один философ писал, что труд радость, однако вдыхать аромат цветов, слушать музыку, пение птиц — тоже радость. Но такой радости у него было мало.
Не раз его друзья говорили:
— Ты, безусловно, преуспел, Самуэль. Так молод — и уже профессор!
Ох уж эти благожелатели! Знали бы они, чего ему это стоило! Гмелин постоянно от всего отказывался: от дружеских пирушек, от прогулок за город, от свиданий. А когда весной цвели акации и на вечерних балах, шурша крахмальными юбками, танцевали барышни, он до поздней ночи засиживался над книгами.
Там-там-там… толика славы. Он хотел, он мечтал стать знаменитым. И что же? Гмелин на мгновение насупил брови и вдруг озорно подмигнул своему отражению.
«И все-таки печалиться пока не стоит. Сын бедного тюбингенского лекаря стал в двадцать два года профессором университета. Тебя пригласили в Петербургскую Академию наук. А в скором времени ты собираешься в Персию изучать животный и растительный мир и «обращать внимание на все, что примечания достойно». Сегодня тебя примет императрица, чтобы лично дать высочайшее соизволение. Пройдет семь — десять лет, и ты будешь знаменит. «Смотрите, неужели это тот Гмелин? — станут говорить в гостиных. — Исследователь Персии. Примечательнейшая личность!».
Ученый кружится по комнате, хватает трость, начинает отчаянно фехтовать.
Противник ловок, силен, но Гмелин делает блестящий выпад, и тот падает ниц. Профессор поднимает опрокинутые стулья.
Утренний шум пугает слугу Прохора. Он вскакивает и никак не может понять, что произошло. Так рано; в комнатах один барин. А барин с важностью расчесывает бакенбарды и ликует:
— Виват! Победа! Я еду на Кавказ!
«Батюшки, — вздыхает Прохор, — не свихнулся бы господин… День и ночь за книгами, вот ум за разум и зашел».
— Вы чайку с ромом попили бы. Никак, горячка у вас?
— Что? Что ты сказал? — Гмелин вновь хватает трость, загоняет перепуганного слугу в угол и, чуть кольнув в живот, смеется: — У меня не горячка, а хороший настроений! — От волнения профессор заикается, говорит неправильно. — Сей день поутру мне надобно быть во дворце. Матушка-императрица меня принять желали…
— Ух ты! — Прохор всплескивает руками. — Дожили, значит, дожили… Слава те, господи!
— Дожили. — Гмелин усаживается в кресло и приказывает: — Мундир! Да не забудь, проверь, готова ли карета?
— Да, да… А то как же! — Слуга второпях хватает то мундир, то щетку, а затем убегает.
Гмелину нравится этот утренний переполох. Помнится, в детстве так же суетилась матушка, собирая его в гости. И так же, в предчувствии чего-то неожиданного, таинственного и чудесного, замирало сердце.
Наконец все улажено.
Прохор одергивает на ходу кафтан, бросается открывать дверцу кареты.
Карета старая, потрескавшаяся, но Гмелин ничего не замечает. Он приветливо кивает кучеру:
— Во дворец еду!
Громыхая, дребезжа, позванивая колокольчиком, карета не спеша катится по прямым улицам Санкт-Петербурга.
Гмелин смотрит в окно.
Санкт-Петербург — Северная Пальмира. Петр I мечтал, чтобы его город напоминал Амстердам или Венецию. Но Петербург похож только сам на себя. И здесь есть палаццо. Великолепное палаццо графов Строгановых, построенное знаменитым Растрелли, но это отнюдь не венецианский дворец. Гмелин видит не только его красоту, но и диспропорцию — окна второго этажа слишком узки, близко поставлены и никак не гармонируют с широкими зеркальными проемами первого. Однако это вовсе не портит дворец, напротив, придает ему выражение ироническое и надменное. Сей дом — дом не венецианца, а русского барина и мужика одновременно.
Профессор невольно улыбается. Он вспомнил один из столичных курьезов. Дабы остановить бегство обывателей из сего места и увеличить народонаселение, царица Анна Иоанновна приказала всех бродяг приписывать к Санкт-Петербургу. В некотором роде он тоже приписанный. Среди профессоров, адъюнктов, академиков мало дворян. Семен Котельников, высшей математики профессор, — солдатский сын, деревень и крестьян не имеет. Алексей Протасов, анатомии профессор, — из солдатских детей. Самуэль Гмелин — из лекарских детей. Но именно они — солдатские, рыбацкие, лекарские дети — и делают славу России.
Вот наконец и долгожданный дворец. От волнения у Гмелина замирает дыхание, но он берет себя в руки.
Аппартаменты императрицы. Ученый склоняет голову.
— Так это вы? — говорит ему полная и величественная женщина, неожиданно появившаяся из-за портьеры. — Наслышаны мы о вас, батюшка, наслышаны! Так вы, значит, собираетесь дать описание земли нашей? Похвально. И я и мой сын науку почитаем. От сего предмета и государству и людям польза немалая.
— Я счастлив, ваше величество. Долгие годы… — Гмелин хочет еще что-то сказать, но, взглянув на государыню, теряет дар речи. Быть может, зачитать прошение? В нем все указано: необходимость географической науки, обширность государства нашего. Еще со времен Ермака составлялись «скаски» и челобитные разными землепроходцами. Казаки, солдаты, служилые люди на свой страх и риск отправлялись в неизведанные земли. Многими из них, такими, как Семен Дежнев да Иван Москвитин, обширные земли пройдены. А ныне необходимо создать описание земли Российской, а то бог знает по каким книгам дети учатся. Ибо, как говорил знаменитый историк и географ Татищев, «понеже оные частью неполны, частью неправдами и поношениями наполнены, их переводить или в школах употреблять более вреда, нежели пользы».
Гмелин опускает глаза, старается скрыть улыбку. Он вспомнил, как недавно сам инспектировал одну гимназию. На вопрос учителя, где Черное море, ученик ответствовал: «Там, где земля черная». И указал на Малороссию.
Екатерина приходит ему на помощь:
— Так что вы сказали, сударь?
— Простите, ваше величество. Еще будучи студентом, я мечтал о путешествии, ради сего упорно учился…
— И вот ваша мечта исполнилась. Не так ли? — Государыня милостиво кивает ему, но в ее голосе звучат нотки недоверия. — А вы знаете, одного желания мало. К сему необходим опыт. И насколько я полагаю, его у вас пока мало.
Профессор снова теряется. Надо пояснить государыне. Сказать, что у него все продумано, что на основе предложения Ломоносова ныне он, Гмелин, и Паллас написали инструкции для двух экспедиций. После обсуждения в Академии решено было составить одну общую «Инструкцию для отправленных от Императорской Академии в Россию физических экспедиций».