Джулия

Гермесу трудно было объяснить, что он не мыслил своей жизни без Италии, без Милана, где родился в нищете и всего добивался сам.

— Боюсь заболеть ностальгией, как многие эмигранты, — коротко объяснил он.

— Тоска по родине? — несколько иронично спросил Шнайдер и, изображая игру на мандолине, запел грустную песню итальянских эмигрантов «Далекая Санта Лючия».

— Вроде того, — буркнул Гермес, демонстрируя своим видом, что продолжать этот разговор ему неприятно.

— Если я буду нужен тебе, — на прощание сказал Шнайдер, — ты знаешь, где меня искать.

— Спасибо, Адольф, — искренне поблагодарил его Гермес. — Я знаю, что всегда могу рассчитывать на твою поддержку.

Шнайдер вернулся в Америку, а Гермес остался наедине со своими проблемами. Да, он понимал, что с помощью одного только таланта ему наверх не пробиться: всесильные короли от медицины, окружив себя верной стражей, не пускают в святая святых непосвященных. Вместе с тем ему так не хотелось покидать Милан и отправляться в Сардинию к Микелетти. Неожиданно случилось событие, которое сыграло решающую роль в его карьере и жизни.

Глава 4

Дверь кабинета приоткрылась, и в нее заглянула заведующая приемным покоем.

— Доктор Корсини, вас к телефону, — сообщила она.

Наклонившись над женщиной, которая лежала на кушетке со страдальческим выражением лица, Гермес осторожно ощупывал ее вздутый напряженный живот.

— Вы же видите, я занят, — не поднимая головы, ответил он.

— Прошу прощения, — голос заведующей слегка дрожал от волнения, — но вас просит к телефону сам профессор Монтини.

— Скажите ему, что я не могу прервать прием, — рассеянно сказал Гермес, который думал в эту минуту о том, чем вызван такой болезненный живот — желудочной инфекцией или кровотечением, требующим немедленного хирургического вмешательства.

Аттилио Монтини, хоть и был однофамильцем миролюбивого Римского Папы, славился своими грубыми диктаторскими замашками. Один из последних хирургов старой формации, знаменитость, он сочетал в себе талант истинного ученого с цинизмом дельца, никогда не забывающего о своей выгоде. Весь персонал больницы боялся его как огня, и даже уважаемые, маститые врачи не были застрахованы от его оскорбительных выговоров.

— Так и сказать? — ужаснулась заведующая.

— Так и скажите, — насмешливо бросил Гермес и снова повернулся к пациентке. — Нам с синьорой надо кое в чем разобраться, поэтому не отвлекайте нас, пожалуйста.

Больная благодарно взглянула на молодого доктора, а заведующая все не уходила.

— Может быть, сказать ему, что вы в операционной? — неуверенно спросила она, заранее зная, что для профессора Монтини никаких уважительных причин не существует.

— Говорите, что хотите, только дайте мне, наконец, работать!

Он существовал в ином мире, чем Аттилио Монтини, который, как звезда первой величины, вращался среди других звезд. Этот мир был далек от Гермеса, как чужая галактика.

Когда после дежурства он подошел к своему шкафчику в раздевалке, то обнаружил прилепленную к дверце записку: «Вас просил зайти профессор Монтини». Гермес уже забыл о его телефонном звонке, но, прочтя записку, вспомнил и удивился настойчивости грозного профессора.

Гермес поднялся на третий этаж и свернул в небольшой коридор, обшитый панелями темного полированного ореха. В конце коридора была дверь, которая вела в святая святых — апартаменты профессора Монтини. Красивая и холеная медсестра, привыкшая по примеру патрона смотреть на посетителей свысока, пропустила его в приемную и предложила обождать в одном из роскошных кресел, обитых тончайшей серо-голубой лайкой. Обстановка приемной свидетельствовала о хорошем вкусе ее хозяина, не говоря о том, что стоила наверняка сумасшедших денег. Гермесу, снимавшему убогую комнатенку в дешевом доме, показалось, что он попал в королевские покои. Стены были задрапированы натуральным льном кремового цвета, и на одной из них красовалось большое полотно Ренато Гуттузо с женскими фигурами на фоне сицилийского пейзажа.

— Нравится? — Неожиданно прозвучавший вопрос заставил Гермеса обернуться. На пороге кабинета стоял Аттилио Монтини.

— Очень нравится, — искренне признался Гермес.

— В картинах Гуттузо столько глубокого смысла, что я не устаю им восхищаться, — любуясь своим сокровищем, сказал Монтини. — А, впрочем, чем мы хуже? — и его острые черные глазки впились в Гермеса.

— Хуже кого, Гуттузо? — не понял тот.

— Не только Гуттузо, а художников вообще. Ученый ведь тоже своего рода художник. Мы привыкли говорить «великий роман», «бессмертная картина», «гениальные стихи», а разве уникальная хирургическая операция не заслуживает подобных похвал? Выдающийся ум, подкрепленный высоким профессионализмом, способен создавать истинные шедевры в любой области.

— Интересная мысль! — внимательно выслушав Монтини, сказал Гермес. — Пожалуй, я с вами согласен.

— То-то же, мой юный друг! — неожиданно улыбнувшись, сказал Монтини. — Строительство собора, открытие термоядерной реакции, создание художественного полотна или удачно выполненная тонкая операция — это, по существу, одно и то же, потому что ни одно из вышеназванных достижений невозможно без участия творческой интеллектуальной личности. Вероятно, я могу показаться вам самонадеянным, но я считаю, что творческий, одаренный человек просто обязан знать себе цену и занимать в обществе такое положение, которого достоин. Впрочем, я уже заморочил вам голову. Не пройдете ли в кабинет?

Гермес рос на улице, приобретая жизненный опыт самостоятельно, поэтому с детства привык не доверять добрым улыбкам и ласковым словам. В добродушном рокотке профессора ему послышались жесткие металлические нотки, а в маленьких, нацеленных в него глазках ему почудилась враждебность.

— Вы, наверное, сгораете от любопытства, с чего это вдруг я пригласил вас к себе, — сказал Монтини, усаживаясь за пустой письменный стол и указывая Гермесу на кресло, стоящее напротив.

— Сгорать не сгораю, хотя, признаться, слегка заинтригован.

— Мне говорили, что вы человек с характером, — заметил Монтини со скрытой угрозой, словно предупреждал, что ему и не таких удавалось в бараний рог согнуть.

Наступила пауза. Гермес терпеливо ждал.

— Я давно за вами наблюдаю, — снова заговорил Монтини.

— Весьма польщен.

— Вчера мне показали больного, которого вы буквально собрали по частям.

— Это скорее чудо, счастливый случай.

Речь шла о каменщике, который упал с лесов. В больницу его доставили в критическом состоянии, и Гермес действительно собирал его по частям.

— Да, — согласился профессор, — парню повезло, что он попал в ваши руки. И это не единственный случай. Многие говорят, что вы просто волшебник.

— Приятно, конечно, слышать о себе такое, только на моей карьере эта популярность никак не отражается, — с горечью заметил Гермес.

— Ошибаетесь, — возразил Монтини с хитрой улыбкой и вдруг серьезно спросил: — Не хотите работать со мной?

Гермес от удивления лишился дара речи. Он не предпринимал ничего, чтобы знаменитый хирург его заметил; больше того, он даже не мечтал войти в число его сотрудников, и вдруг такой неожиданный поворот! Оказывается, Монтини сам обратил на него внимание и хочет с ним работать. Скорее всего, не в больнице, здесь он оперировал редко, а в частной клинике. Поговаривали, что клиника его собственная. Стоимость операций в ней исчислялась астрономическими суммами, но с некоторых пор престиж ее начал падать. Возможно, чтобы поправить дела, Монтини задумал найти талантливого хирурга, с помощью которого сможет вернуть клинике былую славу, приписав ее, разумеется, на свой счет.

Конечно, это было всего лишь предположение, но предположение вполне правдоподобное. С одной стороны, идея показалась Гермесу заманчивой, с другой — интуиция подсказывала ему, что от нее попахивает циничной сделкой. Даже если он даст убедить себя в том, что предложение Монтини совершенно бескорыстно, вряд ли в это поверят другие.