Джулия

Закутавшись в теплую шаль, Джулия открыла книгу и нашла место, на котором вчера остановилась. Углубившись в чтение, она как раз дошла до очень откровенной сцены, когда услышала какой-то непонятный шум. Она закрыла книгу и прислушалась. Шум доносился из сада. Значит, она не одна, кто-то остался дома.

Спрятав роман под подушку, Джулия вылезла из теплой постели и подошла к окну. Стук повторился, на этот раз гораздо громче. Откинув занавеску, Джулия увидела по пояс голого молодого человека, который, легко взмахивая тяжелым топором, рубил сосну. Сосна недавно засохла, и Витторио де Бласко вынес ей смертный приговор. Похоже, что этот сумасшедший, скинувший рубашку в такой холод, как раз и приводил этот приговор в исполнение. Склонная к фантазиям, Джулия уже начала входить в роль леди Чаттерлей, но любопытство взяло верх, и она стала гадать, кто этот храбрый вояка, который сражается в их саду с бедным беззащитным деревом.

Когда молодой человек повернулся лицом в ее сторону, она узнала его: это был Гермес, сын женщины, которая изредка, когда в семье появляются лишние деньги, приходила к ним помогать по хозяйству. Фигура у Гермеса была просто потрясающая. Их школьная учительница по рисованию наверняка сравнила бы его с Аполлоном Праксителя.

Джулия стояла и смотрела на красивое сильное тело, и в ней поднималась волна раздражения. «Ну и тип, — с неприязнью подумала она, — размахался тут топором у всех на виду!» Ее даже передернуло от отвращения.

Кутаясь в шаль, она вернулась в постель, намереваясь продолжить чтение и больше не отвлекаться на всякую ерунду. Она открыла книгу, стараясь вникнуть в мелькавшие перед слезящимися глазами строчки, но ей трудно было сосредоточиться. Голова гудела, как пустой котел, дышать было трудно, в глазах появилась резь. Она прикрыла воспаленные веки, и тут же перед ее закрытыми глазами возник Гермес, совершенный в своей красоте, как греческий бог.

Джулия снова встала и подошла к окну. Мысль, что она может смотреть на мужчину, оставаясь при этом незамеченной, взволновала ее. Гермес время от времени прерывал работу и вытирал с лица пот.

Несколько дней назад он заходил к отцу, после чего Витторио де Бласко устроил за обедом разнос ее старшей сестре Изабелле.

— Стыдись, лентяйка! — с пафосом говорил он. — Аристократка по крови, ты живешь в культурной среде и не можешь одолеть латынь даже в рамках школьной программы! А вот юноша из нищей, неблагополучной семьи, сын простой малограмотной служанки выучил древние языки так, как я их не знаю, всю жизнь проработав в школе. Вот с кого надо брать пример!

— Если он все знает, зачем же ему с тобой заниматься? — язвительно спросила Изабелла, которая готовилась к экзаменам на аттестат зрелости спустя рукава.

— Затем, что он хочет поступить в университет и получить стипендию — у него ведь нет денег на обучение. А за мою помощь он расчистит наш сад.

Глядя из-за занавески на Гермеса, Джулия вспомнила этот разговор слово в слово, хотя тогда за обедом и не придала ему большого значения. Сердце ее вдруг бешено заколотилось, она поняла, что Гермес ей нравится.

Шмыгая носом и время от времени чихая, она быстро оделась, сбежала вниз и распахнула дверь в сад. Гермес, стоя к ней спиной, наносил по дереву ровные ритмичные удары, и на его плечах под блестящей от пота кожей перекатывались мощные мускулы. Ей пришлось несколько раз окликнуть его, пока он, наконец, не обернулся. Джулии почудилось или в его голубых глазах действительно загорелись радостные искры? Джулия залюбовалась его чудным лицом с правильными, почти классическими чертами, его красивым разгоряченным телом.

— Что тебе? — спросил он, опуская топор.

— Кричу, кричу, а ты не слышишь. Кофе хочешь?

— Не откажусь. — И он улыбнулся ей мягкой ласковой улыбкой. — Позови, когда будет готово.

Подняв топор, Гермес возобновил свой поединок с обреченной сосной, а Джулия, которая все это время теребила от волнения свою косу, вспыхнув, пошла на кухню.

— Иди, готово! — крикнула она через минуту, задетая его спокойным и уверенным тоном.

Гермес надел майку и вошел в дом. Они сели за стол.

— Папа сказал, что тебе уже двадцать, это правда? — спросила Джулия.

Он медленно потягивал кофе, наслаждаясь каждым глотком, и смотрел на нее рассеянно, словно не видя. В эту минуту для него, казалось, не было ничего важнее этой маленькой чашки, наполненной крепким, горячим, ароматным напитком.

— Папа очень хвалит тебя, — не дождавшись ответа, снова заговорила Джулия. — Говорит, что с латынью и греческим у тебя полный порядок.

— Твой отец — добрый человек.

— Нет, правда, если у тебя не было проблем с учебой, почему ты только сейчас получаешь аттестат зрелости?

— Я пошел учиться с восьми лет.

Джулия чихнула в носовой платок, постаравшись сделать это как можно тише и незаметней.

— Почему? — спросила она гнусавым голосом.

— Что почему?

— Почему ты пошел в школу с восьми лет?

— Потому что моей матери было не до того. Да и сам я не горел желанием просиживать штаны в школе.

Мать Гермеса Катерина пила. С помощью алкоголя ей удавалось забыть на время о нищете, о безнадежном положении семьи. Ее муж не вылезал из тюрем, оказываясь там всякий раз из-за пустяковых краж. Трезвая Катерина была доброй женщиной и хорошей матерью, но когда она напивалась, то теряла человеческий облик.

Джулия внимательно слушала Гермеса. Теперь она поняла, что имел в виду отец, когда говорил о нищей и неблагополучной семье своего трудолюбивого ученика.

— А почему тебя зовут Гермесом? — продолжала свой допрос Джулия.

— Фантазии моего отца. «Гермес — посланник богов», — любил он повторять, но какой же я посланник богов, я просто сторожевая собака.

С детской непосредственностью он аккуратно собрал ложечкой остатки нерастаявшего сахара со дна кофейной чашки и, вскинув на Джулию свои голубые глаза, с улыбкой сказал:

— Спасибо. Пора за работу.

Он вышел в сад, и Джулия как завороженная последовала за ним. «Какой он красивый, — подумала она, — самый красивый на свете! И как это я раньше не замечала?»

Ветер стих. Дождя уже не было.

— Почему ты сторожевая собака? — задав очередной вопрос, Джулия громко чихнула.

— Ты не пробовала принимать панадол? — вместо ответа спросил Гермес.

— Бесполезно. Пока само не пройдет, никакие лекарства не помогут. Ответь все-таки, почему ты назвал себя сторожевой собакой?

Гермес взмахнул топором и вонзил его в надрубленный ствол. Потом разогнулся, поплевал на ладони и задумчиво потер их.

— Ты не хочешь отвечать?

— Это не очень интересная история. — Он посмотрел на нее в упор. — Думаю, тебе знать ее совсем не обязательно.

— Ошибаешься. Я очень люблю всякие истории, и твоя история мне очень интересна.

— Отец сам выбрал для меня такую роль. Он хотел, чтобы я приглядывал за матерью. Дело в том, что, когда он сидел в тюрьме, мать каждый раз беременела. Нас у нее шестеро, и все от разных отцов.

Гермес покраснел. В уголках его мягких, красиво очерченных губ появились горькие складки. «Зачем я откровенничаю с этой несмышленой девчушкой?» — подумал он, невольно любуясь ее блестящей черной косой и глубокими бархатными глазами.

Джулия тоже смутилась. Нет, она не находила ничего шокирующего в признании Гермеса, просто ей стало стыдно, что она вызвала его на откровенность, заставила признаться в том, в чем ему явно признаваться не хотелось.

— Какая же я идиотка! — с искренним отчаянием воскликнула она. — Задаю тебе дурацкие вопросы… Лучше бы молчала!

Гермес легонько хлопнул ее по плечу и улыбнулся.

— Ничего страшного! — словно подбадривая ее, сказал он. — У нас в квартале все об этом знают, хотя и не подают виду. И то, что моя мать пьет, тоже ни для кого не секрет. Конечно, я мог бы тебе что-нибудь наврать, но мне не хочется. Ты такая… непосредственная, что тебе грех врать. Что касается моих родителей, я их очень люблю — и мать, и отца тоже. Да, несмотря ни на что, Корсини я считаю своим отцом, и должен тебе сказать, он не такой уж плохой человек, хотя и не может похвастаться благородным происхождением.