Черный лебедь

Перешагнув порог тюрьмы Сан-Витторе, Пьер-Джорджо Комотти увидел человека в темном джемпере и коричневом костюме, который ждал его.

Прошло двадцать четыре часа с момента ареста. Рубашка его была разорвана, лицо осунулось, правый глаз заплыл — последствия допроса, которому его вчера подвергли. Сразу после этого комиссар полиции заявил: «Это еще цветочки. Вами заинтересовалась ОВРА. Так что наши методы вам еще покажутся лаской. Вас переведут в Сан-Витторе, в ведение политической полиции». Только тут журналист понял, что положение его гораздо тяжелее, чем он предполагал.

Но после перевода в Сан-Витторе, когда Пьер-Джорджо уже приготовился к самому худшему, его неожиданно отпустили.

— Я монсеньор Себастьяно Бригенти, — прошептал мужчина, подходя к нему. — Ничего не отвечайте. Не оборачивайтесь. Старайтесь вести себя как можно естественней. За нами наблюдают.

Комотти молча кивнул, точно выполняя распоряжения прелата.

— Садитесь в такси, — приказал Себастьяно.

Через четверть часа такси довезло их до Порта Венеция. В доме на углу виа Мальпиги была контора адвоката Аризи, где юрист ожидал их в опустевшем помещении. Служащие уже ушли. Полная темнота окутывала город, использовалась система затемнения от воздушных налетов.

Пьер-Джорджо шумно приветствовал друга, потом упал в кресло в кабинете.

— Мне кажется, я в раю, — сказал он.

— Это все очень относительно, — возразил прелат.

Инстинктивно Пьер-Джорджо коснулся синяка под левым глазом, облизал вспухшие потрескавшиеся губы.

— У меня, должно быть, ужасный вид, — сказал он.

— Эти следы исчезнут быстро, — утешил его Себастьяно, приближаясь к окну.

Слегка отодвинул занавеску и увидел человека, стоящего у подъезда.

— А вот тех будет потруднее устранить, — прокомментировал он, намекая на полицейскую слежку. — Они следят за нами, — пояснил монсеньор Бригенти. — А упорное присутствие полицейских означает, что они не теряют к нам интереса.

— Во всяком случае, — заметил журналист, — тот факт, что я не в тюрьме, — это просто чудо.

— Никакого чуда, — уточнил священник. — Просто своевременное вмешательство в подходящий момент и немного везения, — добавил он, отходя от окна. — Однако вы, к сожалению, определенно погорели, если говорить прямо. Полицейские глупы и неотесанны, но у них бульдожья хватка. Так просто они не отпустят добычу.

Пьер-Джорджо и сам сознавал ужасное положение, в котором он оказался, но перспектива скорого возвращения домой, где его ждала горячая ванна и крепкий сон в своей постели, приводила его в хорошее настроение.

Адвокат Аризи дружески хлопнул его по плечу.

— Лучше откажись от мысли вернуться домой, — посоветовал он, — по крайней мере, пока что.

— Сегодня утром, когда Анна Гризи была в моем кабинете, целая шайка этих специалистов обшарила твою квартиру. Они распороли даже матрацы, — пояснил адвокат.

— Если бы они нашли какие-нибудь документы, мы бы сейчас тут не говорили про чудеса, — закончил Себастьяне.

— Я никогда не держал их дома. Их забрали вы? — спросил Пьер-Джорджо, обращаясь к Себастьяне.

— Документы в надежном месте. К счастью для всех, — заключил прелат, собираясь уходить.

Он снова подошел к окну. Человек все еще стоял у подъезда.

— Есть способ выйти отсюда незамеченными? — спросил он.

— Со двора можно пробраться к соседнему дому. Оттуда можно пройти к служебному входу театра «Диана», — сказал адвокат.

— Тогда я попрошу вас подождать несколько минут, прежде чем выходить. Первым выйду я.

— Ты возвращаешься в Лозанну? — спросил Аризи.

— Вполне возможно, — уклончиво ответил Себастьяне.

— Сегодня ночью? — поинтересовался Комотти.

— Если бог позволит. Во всяком случае, как можно быстрее.

Пьер-Джорджо подумал о Швейцарии, как о далекой мечте, о тихом острове в военной буре. Он вспомнил, что еще не поблагодарил Себастьяно.

— Как я могу отплатить вам за то, что вы для меня сделали?

— Постарайтесь не совершать ошибок, — ответил прелат.

— Я с болью и горечью думаю о своем легкомыслии, — посетовал на себя Пьер-Джорджо. — Это могло стоить жизни многим людям.

— Но этого не случилось, — утешил его Себастьяно. — Хотя вполне вероятно, что ваш вероломный друг почуял что-то серьезное. И в подходящий момент попытался скомпрометировать вас.

Журналист опустил глаза и взглянул на запыленные носки своих туфель.

— Эта история уже закончена, — пробормотал он. — И других не будет, обещаю вам.

— В вашей личной убежденности я не сомневаюсь, — сказал Себастьяно. — Но, несмотря на благие намерения, мы не всегда можем совладать со своей природой, — печально заметил он.

И, пожав на прощание руки двум мужчинам, тут же вышел из комнаты.

1943 год

СЕМЬЯ

Глава 1

Джанни Монтальдо с изумлением наблюдал за тетей Полиссеной и своим учителем, между которыми происходило нечто непонятное, что-то среднее между борьбой и игрой. Эта сцена и привлекала его, и в то же время отталкивала, как зияющая под ногами пропасть.

Тетя Полиссена стояла, прислонившись к одной из колонн беседки, а маэстро Гавацци, их строгий учитель, сжимал ее бедра и терся о них, словно это занятие было интересным и приятным. Сам Джанни в этом очень сомневался.

Из расстегнутой блузки Полиссены вываливалась ее огромная грудь, к которой маэстро Гавацци приникал с жадностью голодного младенца, в то время как рука его шарила под ее юбкой.

— Не надо, маэстро. Не сейчас, — не очень настойчиво протестовала Полиссена едва слышным задыхающимся голосом.

— Синьорина Полиссена, ваша чистота волнует мое сердце, поверьте мне, — шептал мужчина, не отнимая руку, которая все решительней действовала под юбкой.

— Вы говорите неправду. Вы лжец, — хныкала старая дева, защищаясь все слабее.

— Дайте мне хоть малейшее свидетельство вашего расположения, — просил Гавацци, свободной рукой расстегивая брюки и высвобождая из них нечто, что, по убеждению Джанни, мужчина никогда не должен показывать женщине.

Полиссена готова была уступить, но продолжала оказывать символическое сопротивление.

— Только один знак, — умолял маэстро, всовывая свою штуку под подол между голых ног Полиссены. — Я люблю вас, как никогда никого не любил, — задыхался он, судорожно двигая бедрами.

Джанни не способен был пошевелиться, охваченный необычным волнением, вызванным сценой, которую он наблюдал. Когда после нескольких конвульсий и стонов маэстро Гавацци оторвался от Полиссены и поторопился привести себя в порядок, в то время как она оправляла одежду, Джанни бесшумно отполз от кустов гортензий, росших у беседки, и со всех ног пустился домой.

Запыхавшийся, он вбежал в синюю гостиную, где Валли монотонно разыгрывала на рояле гаммы.

— Что я видел! — торжествующе крикнул Джанни.

Сестра презрительно передернула плечами и невозмутимо продолжала играть.

— Не видишь, что я занята? — бросила она, даже не обернувшись. — Уходи. У меня нет времени выслушивать твои глупости.

Но Джанни схватил ее за руку и так дернул, что девочка едва не свалилась с вертящегося табурета, на котором сидела.

— Ты с ума сошел? — взвизгнула Валли, освобождаясь от цепких рук младшего брата.

— Что я тебе скажу!.. — объявил мальчик и торопливо начал описывать все, что видел в беседке.

Его сбивчивый, но подробный рассказ дополнялся мимикой и возбужденными жестами.

— Пошли, — уговаривал он Валли, держа ее за руку и показывая в сторону беседки. — Пошли. Они еще там.

Валли не надо было просить дважды, когда дело касалось подслушивания или подглядывания.

— Вот они, — прошептала она, когда оба притаились за кустами гортензий.

Тетя Полиссена и маэстро Гавацци, прислонившись к колонне, страстно целовались в беседке, с восторгом только что пережитой близости.