Обращение в слух

— Так-так-так? — зашевелился Белявский. — А как же ваш Достоевский любимый? Где русский «народ-богоносец»?

— Не знаю, — признался Фёдор. — Если честно, теперь уже не понимаю. Может быть, Достоевскому всё-таки важен был не этнический смысл, а духовный?..

— Э, минутку, минутку! Имейте-ка уважение к классику! Классик выразился чётко и ясно: немцы, поляки, американцы — полный отстой, а у нас — дух и смысл, и народ-богоносец как этнос!

— Но как же тогда «нет ни эллина, ни иудея»?..

— Ха-ха-ха! Не работает вся ваша христианская... парадигма. Я-то считаю, что однозначно: и эллины, и иудеи есть, и чеченцы, и русские есть — и все разные, и подход ко всем разный... Смешно смотреть на метания между здравым смыслом и —

Дмитрий Всеволодович не успел досказать, потому что в этот момент Анна, быстро спустившись с лестницы, без предисловий взяла со стола пустую бутылку и строго спросила мужа:

— Что, опять будешь ныть, что печёнка болит?

— Да ладно, лёгкое вино, что... М-м, м-м, как губки блестят... Помада новая?

— Не подлизывайся, хитрец. Не помада, а блеск. Губки курочки поела...

— Как-как??

— Альбинка моя говорит, косметичка. Про блеск для губ: «Губки-курочки-пое-ела...»

Федя, старавшийся не смотреть на Анну, всё-таки покосился на её — действительно, блестящие — губы. Анна перехватила его взгляд и торжествующе улыбнулась.

— Всё-ё, Федя: пропала курочка ваша! Злые Белявские... заглодали. Дмитрий Всеволодович вон — ножки, он больше по ножкам, я крылышки обсосала...

Федя начал бледнеть.

— Гузка, рёбрышки — м-м, как было вкусненько... Всё, Федя. Схарчили вашу курочку!

IV.

Рассказ о настоящем

Вы же знаете: мальчики всё равно подсознательно выбирают «под мам».

У него мама в юности тоже такая рыженькая была, и буквы «р», «л» она не выговаривает. И у меня «р» такая иногда мягкая, «рь» — вы, наверно, уже прислушались, но вообще её слышно. Я говорю: «Ты меня просто как копию своей мамы нашёл!»

Там у них вообще семья интересная — папа тоже военный, все про него с таким уважением говорят: офицер с большой буквы, в любую погоду наглажен, шея открыта, весь такой несгибаемый... У них до сих пор очень крепкие связи: друзья приезжают — я вообще слушаю с открытым ртом...

Их послали служить — не в Белгород... как-то на «Белгород» похож... Болград! Где-то туда, в сторону Украины: там жили цыгане, и молдаване, и кого только не было. Они приехали с маленьким ребёнком. Нашли комнатушку: хозяева верандочку оббили досками — просто фанэрными — печку поставили и сдавали. Но печка была очень хитрая: топишь-топишь — а всё тепло туда, в дом, к хозяевам! Им хозяин говорит: «Что ж вы так натопили-то? жарко!» — а они мёрзнут: к печке только кроватку маленькую придвинут детскую, а сами мёрзли. Ещё хозяева весь хороший уголь себе забирали, а который плохо горит — «А, можете отсюда брать...» Потом им титан поставили: «Титан, боже, какое счастье!» Шишки в лесу набрал — вода горячая есть...

А потом их папу однажды вызвали, он ушёл на работу — а вернулся только через год.

Это вот когда начали русских везде вырезать — вся эта Средняя Азия, Азербайджан — и они уехали, вся колонна — их не было целый год. Остались там одни женщины. И все эти цыганы, все эти молдаваны, — все лезут туда по ночам: то избивают, то ещё что... Я сама мама будущая: представляете, так жить с ребёнком, бояться каждую ночь! Порассказывают — у меня прям волосы шевелятся...

Плюс ещё там вода плохая была: что-то произошло, инфекция — и ребёнок стал задыхаться! Она рассказывала: «Я бегом — на руках ребёнок — бежала к врачу, как я прыгала через эти заборы...» Мужа чуть у меня не потеряли! ( смеётся)

Вот, страшные такие вещи. Из Рязани приехало сорок жён — через год осталось всего с десяток, остальные не выдержали, обратно уехали.

Через год вернулись мужья. Им жёны пожаловались, рассказали. А вернулись по-тихому: местные никто не знал. И когда ночью снова полезли эти все — а там уже мужья дома, десантники: такой шухер они навели!..

Ох, боже мой, что приходилось переживать. Таким жёнам надо памятники ставить, я считаю.

Вообще, интересно получилось: у него папа сам из Можайска — здесь недалеко, километров сорок от Кубинки —

а мама из-под Рязани. А у нас наоборот: муж в Рязани родился, а я из Кубинки. Смеялись с ним...

Муж закончил училище с красным дипломом — и по распределению его сюда, в сорок пятый полк. Здесь мы с ним и встретились.

Но в первый раз я его отшила: он жетончики эти пошёл менять, а я с подружкой сбежала. Говорит, «как дурак полночи проигрывал эту кучу жетончиков»...

И потом мне звонил пару раз, но я сказала ему: «Занята я». И всё, он мой телефон удалил. Ну, не знаю, нужны такие подробности?..

Значит, это всё было в мае — а в ноябре мы с подружками снова в этих «Четырёх звёздах» что-то там отмечали, я очень эффектно выглядела — и он снова меня увидел. А я ещё так смеялась с девчонками... Он говорит: я вижу, ты смотришь на меня и улыбаешься — а я даже не помню, чтоб я ему улыбалась.

А он говорит, «эффектно так улыбнулась — ну всё, она меня помнит!» Обрадовался — и дальше стал наблюдать. Ко мне мальчик какой-то подходит на медленный танец приглашать (ну, знаете, по-деревенски, медленные танцы, всё), я думаю: ой, на фига мне опять эти военные, тут кроме военных никого нету. Говорю: «Что-то я не пойду», — не пошла. Он: «Та-ак, не пошла... а если я подойду — что будет?» — и он подходит, а с ним я пошла танцевать.

И вот так мы с ним стали встречаться. Но то я допоздна возвращалась, то он на службе, не все выходные мог: в общем, раз пять или шесть мы гуляли — встретимся, потанцуем, проводит меня, погуляем и разбежимся.

А ко мне стал какой-то там клеиться, лейтенант тоже, из этой же части, Вася. Почему-то запомнила, такое имя кошачье... ( смеётся) А я же знаю, как у них полагается: если я уже встречаюсь с кем-то своим — они не будут... Я ему говорю: «Знаете, я уже с мальчиком из вашего полка встречаюсь».

«С кем?» — он спрашивает меня. «С Сашей».

Он говорит: «С каким Сашей? У нас много Саш». И тут я понимаю, что я ничего не знаю про этого человека. Ну вот вообще ничего! Только «Саша», и что служит в сорок пятом. И, вы знаете, меня немножко как оглушило. Думаю: «Господи, как же я с человеком общаюсь?!»

В следующий раз я его уже к стенке припёрла, говорю: «Ты рассказывать будешь мне? Я откуда знаю, кто ты такой? Ты маньяк, мож, какой, почему я с тобой должна тут гуляться?!.»

Обиделся. Оскорбился. Сказал, что он «Александр такой-то, родился девятого мая тысяча девятьсот такого-то года» — вот всё мне выложил, как анкету. Думаю: «Ну ладно, мне пока хватит...»

И перед Новым годом он меня приглашает к себе. Но он в общежитии жил — а девушкам неприлично ходить по общежитиям. Он мне объясняет: это семейное общежитие, семейные пары живут, всё прилично, нет никакого борделя — а я не могу! Ну не могу я сломать своё воспитание — у меня воспитание-то военного городка: какие ещё общежития, да вы что.

Он рассказывал мне потом, что готовился, ездил несколько раз в магазины, не знал, что купить: шампанское, вино, фрукты... Мой старый холодильник бедный, говорит, одурел: в нём еды в жизни не было! Тем более такой вкусной: икра... Правда! он приготовился, он бокалы купил, и гирлянды купил, прям готовился основательно...

Но получилось, что сам Новый год он встречал с солдатами у себя в полку, а я дома... и встретились только в четыре утра, и мне как-то уже... ну, четыре утра, и шампанское, знаете, хмель такой...

А он мне говорит: «Слушай, шапку дома забыл, уши мёрзнут. Пойдём, я только шапку возьму...» А я вижу, что он мне врёт. Вот я прям по глазам вижу, что врёт! И я так оскорбилась, говорю: «Не пойду я с тобой никуда!» Ему-то хотелось мне показать, что общежитие — это не страшно, что никакой не бордель, ничего... — а я упёрлась и не пошла.

В общем, Новый год мы провели врозь... ( вздыхает)