Страница 77 из 94
Когда стало известно про скорый отъезд Белявских, всё в доме задвигалось. Наверху захлопали двери. Что-то царапало по полу, то и дело звонил телефон, стонали ступеньки. Анна с Лёлей исчезли, но появился Дмитрий Всеволодович с початой бутылкой.
Первым побуждением Фёдора было уйти, но потом он подумал, что будет достойней с его стороны — спокойно расстаться с Белявскими. Скоротать время, оставшееся до их отъезда — часа полтора или два, — за каким-нибудь малозначительным разговором.
— Я хотел вас спросить как филолога... — пощупал почву Федя. — Эта девушка — карачаевка — рассказывала про коня Каракуша: я вспомнил —
— «Кара-куш». «Чёрный» — кто?
— Орёл. «Чёрный орёл». Я вспомнил ваши слова про «Каренину» и «Карамазовых». Удивительно, но я прежде не замечал сходства. Вы считаете, это родственные слова?
— Что значит «считаю»? — Дмитрий Всеволодович развалился в кресле. — Чего тут «считать»? «Кара» — тюркское слово. «Кара-кум» — чёрный песок. «Кара-гёз» — чёрный глаз. «Кара-тай» — чёрная речка или чёрный овраг. «Кара-мазый» — тёмный, чернявый, здесь корня два: тюркский и старославянский. «Каренин» — от «карий», всё то же самое: тёмный, чёрный...
— Удивительно, что у двух великих писателей две великие книги...
— Не просто великие. Главные книги, которые названы по именам персонажей.
Не «Каренин» главный герой, не «кар», а «Каренин-а», «ка-ра». «Кар-ренин-а» — «Кара-мазовы», «ка-ра»-«ка-ра».
— Вы видите здесь какой-то... особенный смысл?
— Я вижу несколько смыслов. Во-первых, само слово «кара». Эпиграф помните «Анны Карениной»?
— «Мне отмщение...»
— «...и я воздам». Сам Толстой с первых строк заявляет, что книга — о воздаянии. «Воздаяние» — буквально «кара». Понятно? Понятно.
Теперь «Карамазовы» — что такое по жанру? «Карамазовы» — криминальный роман, детектив. Есть классическое преступление — и наказание, «кара». Но этот уровень — очевидный. А есть ещё внутренний уровень.
Мы как любители компаративной этимологии понимаем, что слово помнит свой корень. И если в слове есть эта тюркская «чернота» — она никуда не девается. Чувствуют это Толстой с Достоевским? Конечно. Они романисты. А назовите мне цвет романтичнее чёрного! «Чёрный» — в этом уже и тайна, и напряжение, и сюжет, и трагедия: «В чёрной-чё-ёр-рной ком-мнате...» Помните, в «Бешеных псах»: «мистер Белый», «мистер Красный»... «А кто будет „мистер Чёрный"?»
«Никто не будет, потому что вы друг друга поубиваете за эту кличку». Вот какая козырная кличка «Чёрный», не грех за неё и убить.
Неужели Достой с Толстоевским не знали, что знает пацан Тарантино? Они всё знали. Они были профи дай бог. «Кара-мазов», «Каренина» — это и есть «мистер Чёрный» и «миссис Чёрная», вот и всё!..
— Однако Платон Кара-таев совсем не чёрный...
— Ну что Каратаев? Каратаев эпизодический персонаж.
— Но в нём квинтэссенция русскости, русской идеи -
— Во-во: круглый, вонючий...
— Меня задела ваша идея про «память слова», и я согласен — но, может быть, эта память ещё глубже? Представьте: сначала русское слово «кара» в значении «наказание»; дальше тюркское слово «чёрный»; а вдруг ещё глубже — какое-то ещё «пра-значение»?.. Нас учили, что был «пра-язык» — допустим, индоевропейский язык: представьте, что некие пра-значения сохранились буквально на уровне слога или сочетания звуков?..
Вы говорите, «профи» и «романисты»: но Достоевский — не детективщик только, а Лев Толстой не автор любовных романов — они же гении, и писали они про Россию... Тогда, получается: если в одном случае герой «Ка-ра», другая главная героиня «Ка-ра», и ещё один второстепен ный — но крайне важный, центральный герой тоже «Кара» — может быть, в этом карканье что-то содержится? Что-то важное? Что-то про самую суть России, какая-то сокровенная тайна?.. Например, по-турецки «кар» — «снег»...
— Нет, про тайны — увы и ах, не ко мне... Хотя смешно. Карканье. Каркали-каркали — и накаркали...
— Эта девушка, Гуля — она ведь тоже «ка-ра», «карачаевка» —
— Ессессно. «Кара-чаевцы» — «чёрные...» татары, что ли... нет, не татары... черкесы! «Кара-чай» — это «чёрный черкес». Кстати, что у вас делает эта девушка?
— В каком смысле «что делает»?
— Ну, вы какой народ изучаете? Карачаевский? Адыгейский, черкесский? Вы вроде бы изначально про русский народ говорили?
— Вы знаете... — озадачился Федя, — мне эта мысль даже в голову не приходила...
— Ну, вы совсем ошвейцарились. В каком-то смысле, похвально. Мне рассказывали, как в Америке — в США — где-то были написаны физики, перечислены, и кто-то из наших заметил, что все евреи. На него посмотрели квадратными глазами: «Что значит евреи? Мы все здесь американцы!»
Но Россия-то — не Америка, не плавильный котёл. Тут эти номера не проходят. Карачаевка эта ваша — и русская Маня — у них всё разное: уважение к старшим, отношения между мужчиной и женщиной... Народ совершенно другой.
— Народ... Вы знаете, я в последнее время всё думаю: а что значит «народ»? Где место «народа» в Божественном замысле? Место —
— Ох, нет, «божественный замысел» — без меня!..
— Место «личности» — я понимаю... Хотя бы в общих чертах. Вот есть «я», вот есть «ближний», «другой» — некий встреченный мной человек, конкретная личность — я понимаю, что от меня требуется при этой встрече. «Родители», «мать», «отец», «сын», «семья» — понимаю. Есть заповедь. «Друг» и «враг» — понимаю! Свои обязанности понимаю: «враг» — это конкретный злодей, которого я тем не менее должен пытаться любить.
Даже «вся совокупность других», то есть «всё человечество» — более-менее понимаю...
А где «народ»? Где его место? Что это вообще такое? Ведь Бог изначально народов не создавал. Адам не был членом какого-то специфического народа. У Евы не было национальности, и у Авеля не было, и у Каина, и у Ноя... И в будущем веке, после Суда, когда Бог будет «всяческая во всех», то народов не будет, «ни еллина, ни иудея». Даже мужского и женского пола не будет...
— А, вот, оказывается! — усмехнулся Белявский, — отчего меня так не тянет в ваш «будущий век»...
— Но потом я стал думать: а зачем Бог вообще создаёт то и это? Меня и других. Родителей и детей. Пол мужеский и пол женский. Народы...
Я думаю, Богу нужно, чтобы развивалась и действовала любовь. Он прокладывает те русла, по которым любовь естественно потечёт. Он создал родителей и детей, потому что детям естественно любить родителей... и обратно. Мужчинам естественно любить женщин — и наоборот. И, значит, «народ» нужно понимать так же: если я люблю ближнего — одного, другого, третьего, десятого... — тогда чисто технически, статистически, лингвистически, как угодно — этим «ближним» чаще всего окажется мой соплеменник. Возлюбив максимум соплеменников — я естественным образом возлюблю свой народ. Это нормальная логика, это естественно. Именно в этом порядке: если любовь к целому народу следует за любовью к конкретной душе живой.Я люблю конкретного человека — потом ещё одного конкретного человека — нахожу у них общие национальные чёрточки, отмечаю в них эти чёрточки, и могу любоваться этими чёрточками, ни на мгновение не прекращая любить уникальную личность. В этом случае мне ничто не мешает выполнять заповедь о любви к ближнему.
Всё было бы совершенно безоблачно, но человек удивительно ухитряется перевернуть любовь в ненависть, так что на месте любви к женщине мы имеем стриптиз, а на месте любви к народу — фашизм...
Стоит только дать место идеологии — и начать видеть в первую очередь не уникальность, а принадлежность к народу — сразу же возникает прокрустово ложе: я должен отрезать от личности всё, не подходящее под трафарет! Или, наоборот, насильно приставить к личности то, чего не хватает до трафарета. Больше нет живой личности, уникальной души живой— а есть «русский», или «швейцарец», или «еврей»... Но ведь Бог не давал мне заповеди «Возлюби свой народ»!..
— Это точно, — одобрил Белявский.
— С другой стороны, Он тем более не говорил «Возненавидь свой народ» или «Возненавидь чужой народ» — он дал заповедь «Возлюби конкретного встречного человека, возлюби душу живую». Кто будет рядом в данный момент — того и люби. У Бога не может быть предпочтений — ни национальных... у Бога все живы!