Страница 34 из 94
А я была, скажем так, довольна тем, что просто был рядом мужчина.
Но... Женщины — г'лупые. Знаете, как: есть хитрые, есть умные, а есть — г'лупые... ( смеётся) Ну ведь правду же говорю!
Вот тоже — вроде был человек нормальный: мог привезти-сделать, всё...
Но любил выпивать. Сначала по обстоятельствам: то день рожденья, то у кого-то там дачу сделали собралися, ещё... Потом дальше — больше. Что называется, «пропил горло». Пил холодное пиво, пил холодную воду, пил холодную водку — у него село горло. Начал шипеть. Я его возила сюда в больницу. Как-то первое время вроде немножко прорезался голос, а потом так и осип. И всё время подцамши, поддамши... Это длилось в течение семи лет.
Я не хочу сказать, что он плохой человек, понимаете? Но если ты сегодня пьян, завтра пьян... А я живу — я живу для чего? Сын у меня женился, своя семья. Мне у себя дома хочется тепла. Добра. Взаимопонимания. А он пришёл — лёг на подушечку пьяненький, и вот так качается. И телевизор работает. Я зашла с работы — разговаривать не с кем. Человек каждый божий день вот в таком состоянии. Зачем мне нужен такой мужчина? За-чем?
Я ему говорю: «Скажи, пожалуйста, за-чем ты мне здесь живёшь? У тебя есть своя семья, жена, дети. Я тебя не держу: собирай, как говорится, манаточки и езжай туда к детям».
Он говорит: «Я домой не поеду».
После этого у нас отношения стали хуже налаживаться. Я его выгоняла из дома.
Уехал в Голицыно, там у них база, живут таджики. И он с таджиками три или четыре дня жил. И там так: поса-дочка — он пошёл, провалился и чуть не утоп. Таджики вытащили, таджикам спасибо.
Он у меня тонул. Он у меня замерзал. Он у меня помирал!
На двадцать третье февраля на работе напились так, что... Он доехал автобусом до остановки, вышел — но в каком состоянии, я не знаю, — и где он падал и как, я не знаю. Его принесли без сознания: у него были разбиты мозг'и. Видать, навзничь падал: разбиты мозг'и. Один молодой человек знал, что он здесь живёт, мужикам сказал, они помогли донести. Гололёд такой был... И морозы — двадцать три градуса, просто!.. Я обмыла его, спиртом оттёрла: все случаи знаю, что при каких делать...
Ругаюсь. Говорю, что нельзя так себя вести, всё на свете...
Я с ним знаете уже как? Месяц не разговариваю, два. Но домашние обстоятельства бывают так, что приходится... ну я же тоже не камень: начнёшь разговаривать просто так...
Сегодня начала разговаривать — завтра он снова — пьян!
Пьяный шёл с Пионерской пешком до Успенского. А в то время уже ни автобусы, ничего не ходило.
У сына моего была восьмёрка, они с другом ехали где-то в десять - в одиннадцать вечера, возвращались обратно. Ехали-ехали — притормозили: ну, может быть, заподозрили что-то... Его друг говорит: «Слав, там вроде кто-то возле столба шевелится. Не твой Михалыч?» Они сдали назад, — там ещё милиция на посту стояла, их оштрафовали за то, что назад сдавать нельзя...
То есть, столб был недалеко от милицейского поста — но Михалыча милиция не замечала?
А зачем он им? Ковыряется... да хоть подохнет — им пофигу же мороз.
Они подъехали, а он уже... ручки-ножки вот так... Они его быстро в машину. Привезли домой — я его снова выходила, отпоила, оттёрла спиртом, согрела... Это было в одиннадцать вечера. А в полпервого бросилась: документы! А там у него все документы молдавские, и все российские, по которым он имел право работать, и ключи, и свидетельство, и паспорта, всё! Я сыну звоню, говорю: «Сынок! Время полпервого, — говорю, — документов никаких нету. Вы где его взяли?» Он мне говорит: «Под столбом». Я говорю: «Езжайте туда, ищите». Поехали. Расковыряли — все документы лежат... И так это накапливалось, накапливалось... У меня приехала племянница, и она вела журнальчик такой, конспектик. За три месяца он был трезв одиннадцать дней. Остальное время он не был трезв. Я вам уже говорю — выгоняла...
Ну а ему-то чего? Соберётся — уходит. Ключи взял от гаража — стал ночевать в гараже.
В октябре в одиннадцать часов вечера сын мне звонит и говорит: «Мам, быстрей беги к гаражу. Ско-рей. Михалыч помирает».
Я говорю: «Ты что!» Прибегаю — а он от водки обпился, и уже ручки-ножки вытянуты были. Мы его под руки домой волоком притащили, давай отхаживать... Есть такое лекарство в аптеке, типа кофе продаётся. Только чуть-чуть потемней. Я не помню, как называется. Как чай разводишь, отпаиваешь, и выходит всё с организма... ну, убивает вот эти водочные, я не знаю... ну, отравление, отравление водочное.
Выходили. Снова кто? Снова я. Что? Красивая жизнь?
Я ему говорю: «Мне такая жизнь надоела. И зачем я тебя здесь вижу?!» Вот просто!
И он сыну моему сказал: «Наверно, Слав, я уеду домой: мать не хочет меня видеть. Я, — говорит, — наверное, в январе уеду, пятого января».
И я с октября-месяца замолчала и ни слова ему не сказала. И не ругалася, ничего.
Ну, чтоб человека зря не обижать: раз сказал — собирайся и уезжай.
Просто сказала: «Я четырнадцать лет терьпела, а два месяца я уж как-нибудь потерплю». И терьпела.
Пришёл Новый год, я накрыла стол. Он у меня только спросил: «Что-нибудь купить?» Я говорю: «Ничего не надо».
Стол накрыла, сели за стол. У меня племянница сейчас живёт. Мы выпили — молча. Мы с племянницей стали одеваться на улицу идти гулять. И он молча с нами оделся. Пошёл возле ёлочки с нами походил. Мы вернулись — и он пришёл домой — молча. Первое молча, второе так же молча, третье...
Четвёртого числа я прихожу с работы, а он... в дугу — пьян! Здесь у меня нервы не выдержали... и если б я всё то сказала, что я сказала тогда... Там были слова все какие хотите! У меня был предел всему на свете. Я говорю: «Ты сказал, что ты пятого числа уедешь! Ты сегодня как сволочь нажрался, упился, и ты билеты не покупал! И зачем ты мне снова здесь нужен? Собрал манатки — и аля-улю: п о д а л ь ш е!»
Ну, не знаю, что на него подействовало — или сознательность, или... не знаю.
Он мне шестого числа утром встал и говорит: «Галь, дай сумку».
Я ему приношу баул большой, потому что вещей много. Я говорю: «Пожалуйста».
«Я седьмого числа уезжаю». Я говорю: «Счастливо».
Он говорит: «Нет, эта сумка мне не нужна, я возьму... Можно я возьму, там на балконе чёрная, другая?» Я говорю: «Пожалуйста». «Я возьму только то, что необходимое».
Что он взял — я не знаю. И с чем он уехал — не знаю. Сын его седьмого числа отвёз.
Но утром он встал и сказал: «Спасибо, что я у вас здесь пожил».
«До свидания», — был мой ответ ему.
Ну и вот как я?!, зачем я промучилась эти четырнадцать лет?! За что?
Он седьмого уехал, и вот сейчас я одна.
Если я правильно поняла, с вами остался сын. С ним у вас хорошие отношения?
У меня с ним хорошие. Но они холодные... ( плачет)Я понимаю, что они холодные...
Понимаете... та ситуация, в которой я жила, что больше я отдавала работе... И, как говорится, я недодала ребёнку, вот беда в чём... Он взрослый вырос, и он сказал: «Я воспитан улицей».
Понимаете? Это хорошо для матери?..
Когда я работала, у нас вот с бугра так спускаешься — и на косую между домов я видела свои окна. Если тёмно, значит я быстро домой прихожу, сумки бросаю и сразу иду на танцы. Он был всегда на танцах. «Мам, зачем ты пришла! Мам!!»
«Славик, сынок, я пришла... я пришла с работы — я хочу видеть тебя дома...»
«Мне там делать нечего!» — ну и тому подобное.
Чашу любви я выпила и от сына — очень большую... С плачет) ...тяжёлую...
Но я его никогда не бросила.
Знала всех его друзей. Знала, где он мог находиться.
Один раз в два часа ночи проснулася — его нету. Я встаю и иду в два часа ночи. Прихожу, как говорится, к его однокласснику. Звоню в дверь — узнала, где живут, — подымаюсь на этаж, звоню в дверь. «Где дети?»
А она заспанная такая: «Хм! ты что?»
Я говорю: «А почему ты спишь-то, детей дома нету! ни
твоего, ни моего. Где дети?»