Страница 33 из 94
И теперь он говорит: «Если! — (ударяет по столу)
— ты! — (удар)
— третий раз! — (удар по столу)
— скажешь, что там чего-то... — зарежу! В такое-то время мы едем с тобой в сельсовет — подаём заявление!»
У меня в этот день температура тридцать восемь и пять. Я говорю: «Ты видишь, в каком я состоянии? Я болею!»
Он на кухню сходил, приходит — нож мой приносит поварской — во-от такой. Говорит: «Если завтра не будешь стоять на автобусной остановке в такое-то время, я, — говорит, — тебя зарежу». И в стену ка-ак даст ножом!
Ну, я женщина... страшно. Думаю: ума у такого человека хватит...
И после этого вы вышли замуж? За такого опасного человека?
Ну как сказать... человек-то приходит один, а уходит другим... Когда начинали общаться — вроде был-то нормальный, вёл себя хорошо... В советское время ни мебели не было, ничего. А он мужик был додёльный. Додельный. Он мог любой столик... вырезки всякие на двери... Я как говорила: «лудить, паять и так стоять». Потому что он лудил, он паял и пилил. И пока первый год, как квартиру-то получили, то все к нам ходили смотреть, только «ох-ах, как хорошо». И ему некогда было пить.
А когда закончилась домашняя работа, тогда все стали его звать к себе: приходи, сделай, телевизор почини там, приёмничек... А расплата какая? Стакан. А человек, когда пьяный, он злой и ненавистливый.
Он любил звать гостей. Всех своих звал с работы. Все очень любили, потому что у меня было всегда приготовлено от души. У меня был свой огород, своя клубника, смородина. Даже заказывали его друзья, чтоб на столе был компот не из слив, не из яблок — а обязательно из клубники...
Но когда друзья уходили, то душа моя дрожала как я не знаю что.
Вот все ушли — ты должна руки вот так положить, и в каком состоянии ни была, ты должна его выслушать. И он мог сидеть морали читать до двух часов ночи: за столом не так на того посмотрела, к тому не так обратилася или глазки не так повернула...
Я говорю: «Ген, ну пошли спать, хватит уже это самое...» А он: «Сядь. Я сказал: с-с-сядь!..»
Угрожал. И что в руках попадётся — мог в стол влепить так, что стены тряслися. И я боялась, что может тут что угодно произойти от с его стороны жестокости.
И я терьпела-терьпела, но пришло время, и в девяносто восьмом году я вызвала уже милицию. Один раз, второй раз. На второй раз сказали: «Если третий раз будет от вас заявление, то мы выселим его отсюдова за сто первый километр».
В то время мы уже жили отдельно. Мы, как мать с сыном, в одной комнате — он один в другой комнате. Но за то, что я его бросила, он ходил в дверь стучал мне, бил... Купил колонки, триста шестьдесят... как они, децибэл называется?.. Включал на всю полную эти колонки. Стены вот так ходуном ходили. В общем, там был просто дурдом. Сын мне говорил: «Мам, не трогай. Он тебя доводит до бешенства: не обращай внимания на него». Я говорю: «Сынок, как?!. Я по квартире хожу, он говорит мне всякие гадости вслед, и я „не обращай внимания"? Это надо быть железным человеком!»
Он украл у меня кошелёк с деньгами, и там были сыновы документы. Выбросил документы в почтовый ящик в соседский дом. Мы искали бегали. Документы нашли. А кошелёк с тыща сто пятьдесят рублей — он забрал. Но я такой человек: я могу увидеть во сне. И проходит, наверное, месяца полтора или два — мне сон снится, что он кожаный кошелёк достаёт из-за пазухи и отдаёт своему брату. Кошелёк из крокодильей шкуры. Я утром встаю и говорю: «Привет, сосед! Как дела?» «Нормально».
Я ему: «Ну, рассказывай мне: как брат-то, доволен кошельком моим?» Вот так сразу! Он: «Эп... эп...» У него отобрало речи. Я говорю: «Чё ж молчишь-то? Кошелёк-то, — говорю, — хороший, кожаный. У моего сына, — говорю, — ты забрал, а брату своему отдал?!»
И он потом сказал: «Да, это своровал я. Я тебе сделал пакости за то, что ты не стала со мной жить». Это правда.
Потом был ещё момент.
Мы построили вместе гараж. А мне негде было хранить доски. Я ему привезла в гараж доски. А потом я нашла людей, которые сделают мне забор вокруг огорода. И говорю: «Доски-то мои отдай мне».
«Какие доски? Я никаких досок не брал! Всё, что в гараже — всё моё».
А мне перед этим снится сон: был такой Бубенцов (а он есть и сейчас, только спился совсем). И он ему предлагает доски, говорит: «Тут вот Галины доски лежат, возьми себе». Я ему и говорю: «Ген, ты почему Бубенцову даёшь мои доски? Какое ты право имеешь! Это доски — мои!» А он говорит: «Нет, это не твои доски, они в моём гараже». Всё! И сон получается — он мне вот — просто в руку! Так что вот... это во!..
Это просто — ходячая энциклопедия!.. Кто?Я.
Но посуду-то мыть помогал?
Посуду всегда мыл. Я его за это время научила кушать готовить, стирать, убираться... всё-всё умел делать, всё.
Мы ему предложили: продай нам комнату — мы тебе эти деньги дадим, купишь себе какое-нибудь жильё. Чтобы только разъехаться. «Нет».
Я ему говорю: «Ну, тогда мы приватизируем нашу комнату, выставим на продажу — ты её не в силах будешь купить, потому что у тебя денег нет, ты пьёшь — значит, мы продаём её азерам, и они с тобой сделают то, что они захотят». Это было в апреле.
А в августе-месяце он говорит: «Галина Тарасовна, я тебе хочу сообщить хорошую весть».
Я ему говорю: «Ты мне никогда за двадцать лет не сообщил хорошей вести».
Он говорит: «Нет, это хорошая весть, и тебе она интересна».
Я говорю: «Так, ну я тебя слушаю».
«Я продаю комнату. Ты берёшь?»
Я сказала: «Да. Мы — берём!»
Но у него же комната была неприватизированная? Надо было ещё приватизировать за свои деньги — а он человек скользкий... Пришлось рискнуть. Пришлось за свои деньги в Ярославле ему купить дом, в котором он будет жить... Ну, слава Богу, всё получилося хорошо. Он сейчас живёт в Ярославле. Он спился. Попал в психушку.
Но, как говорится — выбрал сам свою судьбу. Он уехал, мы остались — разошлись как в море корабли.
А у вас и второй муж был Геннадий...
У меня мужья и тот — Геннадий, и тот — Геннадий. Первый Геннадий и этот Геннадий.
А уж третий, тот был Георгий...
II.
Повесть о трех мужьях, или Неоконченная симфония (окончание). Третий муж и другие
Я всегда говорю: «Третьего я нашла под забором».
Они привозили палатку ставили возле забора и торговали яйцами, колбасой, сосиськами и всем на свете. А он был на этой машине водителем.
А я как раз получила квартиру и заказала на Власихе уголок.И подруга моя заказала там. Я говорю: «Люд, а кто ж повезёт?»
Она говорит: «Да Михалыча попроси. Он мужик деловой,
он тебе чего хочешь сделает». (Ну, это потом я узнала,
что он был её... хорошим знакомым.)
Яему говорю: «Михалыч, вот так и так... Будешь мимо
ехать — завези?»
Он: «Ну ладно, давай...»
Я ему дала накладные, дала ключи от квартиры (там ещё никто не жил). Вечером после работы прихожу — уголок дома.
Потом надо было под телевизор тумбочку — привёз. Я дома была: уже чего-то мы там делали, ремонт какой-то... Он зашёл: «Привет-привет, как дела? Я вот тумбочку привёз».
«Хорошо, спасибо». Ушёл...
...Да! а ключ от квартиры он мне не отдал. И находил причины заехать, зайти, поговорить... Ну, и так потихоньку начали отношения развиваться...
А жили они в спортзале в «Полянах», все эти гастарбай-теры. Простынями отгораживались друг от друга, и всё. На матах спали.
И двадцать седьмого декабря он жену отправляет домой в Молдавию. У них было так: они на два месяца приезжают, работают и домой уезжают.
Потом жена звонит ему, он говорит: «Пока сейчас работы нету».
Потом снова: «Да пока нету...»
Ну, душа женская чувствует же — ив мае месяце она взяла билет и приехала.
Он её встретил, объяснил ситуацию и сказал: «Езжай домой, отдыхай там, а я домой не приеду».
Но деньги он отправлял все своей семье. Принёс — в тумбочку положил — отправил. Так эти денежки, как говорится, и шли...