Страница 73 из 82
— Прости, не помню.
— Она согласилась, что вложила в нее кое-что, что в этой работе содержится некое послание. Она раздумывала, сумеем ли мы понять, в чем оно заключается. Собственно, я помню, как, говоря это, она смотрела на Бена, как если бы только он мог ее понять. В тот момент мне показалось это странным, но сейчас все встало на свои места. Это дань уважения твоей матери.
— Ты думаешь? — Бен придвинулся поближе к Кларе и пристально всматривался в картину.
— А мне это представляется полной бессмыслицей, — заявила агент Николь, которая покинула свой пост у двери и подошла к картине, привлеченная смехом, словно на место преступления. Гамаш начал протискиваться к ней, надеясь заставить ее замолчать до того, как она ляпнет что-нибудь по-настоящему оскорбительное. Но его ноги, хотя и длинные, не могли угнаться за ее языком.
— Кем была Иоланда для Тиммер? Они хотя бы были знакомы друг с другом? — Николь показала на лицо блондинки, стоявшей на трибуне рядом с акриловыми Питером и Кларой. — Для чего понадобилось Джейн Нил рисовать свою племянницу, которую она презирала? Это не может быть, как вы сказали, дань уважения миссис Хедли, раз здесь присутствует эта женщина.
Николь явно получала удовольствие оттого, что сводила счеты с Кларой. И Клара помимо своей воли ощутила, как в ней поднимается гнев. Не находя нужных слов, она уставилась на самодовольное молодое личико по другую сторону мольберта. Самое плохое заключалось в том, что она была права. На картине «Ярмарка», вне всякого сомнения, была запечатлена блондинка, а Клара совершенно точно знала, что Тиммер недолюбливала Иоланду еще сильнее, чем сама Джейн.
— Можно вас на два слова? — Гамаш встал между Кларой и Николь, обрывая торжествующий и триумфальный взгляд молодой женщины. Не говоря больше ни слова, он повернулся и зашагал к выходу. Николь на мгновение заколебалась, но потом последовала за ним.
— Завтра утром в шесть часов из Сен-Реми отправляется автобус в Монреаль. Садитесь в него и уезжайте.
Ему больше было нечего ей сказать. И агент Иветта Николь осталась стоять, дрожа от ярости, на холодных и темных ступенях крыльца галереи искусств «Артс Уильямсбург». Ей хотелось с кулаками броситься на запертую дверь. Ей казалось, что всю жизнь перед ней закрываются двери, а она остается снаружи, вот как сейчас. Кипя от ярости, она сделала два шага к окну и заглянула в него. Она смотрела на круговорот зрителей, на Г амаша, мирно беседующего с этой женщиной, Морроу, и ее мужем. Но в поле ее зрения попал кто-то еще. Спустя мгновение она поняла, что это ее собственное отражение.
Как она объяснит все это отцу? Она все испортила. Как-то, где-то, что-то она сделала неправильно. Но что именно? Николь не способна была рассуждать здраво. Сейчас она могла думать лишь о том, что ей придется вернуться в свой крошечный домик с безукоризненным садиком в восточной части Монреаля и рассказать отцу, что ее отстранили от дела. Стыд и позор! В голове у нее всплыла фраза, с которой она уже сталкивалась в ходе расследования.
«Ты смотришь на проблему».
Эта фраза что-то означала. Что очень важное, она была в этом уверена. И вдруг на нее словно снизошло озарение, и она наконец поняла.
Проблема заключалась в старшем инспекторе Гамаше.
Вот он стоял, разговаривая и смеясь, самодовольный и ограниченный, не сознавая, какую боль только что ей причинил. Он был ничуть не лучше тех чехословацких полицейских, о которых рассказывал отец. Неужели она была настолько слепа? С облегчением Николь поняла, что ей ничего не придется рассказывать отцу. В конце концов, это была не ее вина.
Николь отвернулась. Слишком болезненным и оскорбительным казалось ей зрелище развлекающихся и веселящихся людей, видимое через собственное одинокое отражение.
Часом позже торжества переместились из галереи «Артс Уильямсбург» в дом Джейн. За окнами выл ветер и хлестал дождь. Клара встала посередине гостиной, как это сделала бы сама Джейн, чтобы видеть реакцию вновь прибывших.
То и дело раздавались возгласы «О боже!», перемежаемые бранными словечками, среди которых чаще всего звучали «Черт побери!» и «Будь я проклят!», отскакивающие от стен. Гостиная Джейн превратилась в многоязыкую гробницу ругательств. Клара чувствовала себя как дома. Держа в одной руке бутылку пива, а в другой — блюдечко с орешками, она наблюдала, как прибывающих гостей охватывало изумление. С большей части стен на первом этаже краска и обои были сняты, и перед зрителями раскинулась живая и кипучая география и история Трех Сосен. Давно исчезнувшие кугуары и рыси, мальчишки, отправляющиеся на Великую войну и попавшие прямо на скромное витражное стекло церкви Святого Томаса, увековечившее павших. Здесь была и марихуана, растущая во дворе полицейского участка в Уильямсбурге, и довольная кошка, сидящая на подоконнике и наблюдающая ее безудержный рост.
Первым делом, конечно, Клара отыскала на стене себя. Ее лицо выглядывало из-за кустов старых садовых роз, тогда как Питер присел на корточки за благородной статуей Бена в шортах, стоящего на лужайке дома своей матери. Питер был одет в костюм Робина Гуда, вооруженный луком и стрелой, в то время как Бен, гордый и сильный, возвышался над ним, глядя на дом. Клара подошла поближе к стене, чтобы рассмотреть, не нарисовала ли Джейн змей, выползающих из старого дома Хедли, но ничего не увидела. Наверное, их не было.
Дом наполнялся смехом, вскриками и приветственными воплями. Иногда человек бывал тронут до слез, объяснить которые не мог. Гамаш и Бювуар обводили взглядами комнату, наблюдая и прислушиваясь.
— …но больше всего меня поражает в рисунках их какая-то светлая радость, — говорила Кларе Мирна. — Даже в смертях, несчастных случаях, похоронах, неурожаях, даже в них чувствуется торжество жизни. Она заставляет их выглядеть естественными.
— Эй ты, — окликнула Клара Бена, который с готовностью устремился к ней. — Взгляни на себя.
Она махнула рукой в сторону изображения на стене.
— Очень смелый. — Он улыбнулся. — Прямо-таки чеканный герой.
Гамаш перевел взгляд на образ Бена на стене, такой, каким его видела Джейн, — сильный мужчина, но он смотрит на дом своих родителей. Уже не в первый раз ему пришла в голову мысль, что смерть Тиммер Хедли оказалась очень своевременной для ее сына. Он наконец получил возможность оторваться от ее юбки, выйти из тени. Заслуживал внимания и тот факт, что Питер как раз и был изображен в тени. В тени не кого-нибудь, а Бена. Гамаш задумался о том, что бы это могло значить. Он начал понимать, что дом Джейн был чем-то вроде ключа к общине. Джейн Нил была очень наблюдательной женщиной.
В этот момент, на ходу приветливо кивнув старшему инспектору, в гостиную вошла Элис Джейкоб.
— Фу-у, какая ночь!
Взгляд ее переместился с него на стену позади. Затем она развернулась на месте, чтобы увидеть стену позади себя.
— Господи Иисусе!
И она широким жестом обвела комнату, включив в него и Гамаша, причем с таким видом, словно она первая обнаружила рисунки на стенах. Старший инспектор молча улыбался, ожидая, пока Элис придет в себя.
— Вы принесли ее? — спросил он, не будучи, впрочем, уверен в том, что она его слышит.
— C’est brilliant [64], — как завороженная, прошептала она. — Formidable. Manifique [65]. Черт меня побери!
Гамаш был терпеливым человеком и дал ей время прийти в себя. Кроме того, он вдруг осознал, что испытывает чувство гордости за этот дом, как если бы имел самое непосредственное отношение к его созданию.
— Это гениальное творение, разумеется, — сказала Элис. — До того как переехать сюда, я работала куратором в Музее изобразительного искусства в Оттаве.
Гамаш в который раз изумился тому, какие непростые люди выбрали местом жительства эту деревушку. Интересно, Маргарет Атвуд не была, случайно, сборщицей мусора? Или, быть может, премьер-министр Малруни сделал головокружительную вторую карьеру в качестве почтальона? Никто не был тем, кем казался на первый взгляд. В каждом из них скрывалось нечто большее. Но один человек в этой комнате определенно затмевал остальных.
64
Это великолепно.
65
Потрясающе. Грандиозно.