Страница 108 из 151
Несчастную Мириам уговаривать не пришлось. В мгновение ока она вырвала у себя с дюжину волос, которые один из констеблей и передал Торндайку, а тот сразу же зажал их скрепкой. Из своего ящичка он вынул другую скрепку, в которой держались полдюжины волос из пряди, найденной в руке убитой женщины. Обе скрепки, вместе с увеличительным стеклом, он протянул коронеру.
— Удивительно! — воскликнул тот. — И совершенно неопровержимо.
Он передал все это председателю жюри, и присяжные некоторое время в тишине рассматривали волосы, затаив дыхание от любопытства и отчаянно щурясь.
Если волос выпал естественным путем…
Я собрал немного этого песка и, исследовав его под
— Следующий вопрос: где убийца взял эти волоски? — продолжал Торндайк. — Я предполагал, что с гребня Мириам Гольдштейн, но показания сержанта ясно свидетельствуют в пользу того, что они взяты из того самого мешочка с оческами, откуда сержант взял образец для сравнения.
— Что ж, доктор, — заметил коронер, — я вижу, вы окончательно разнесли доказательство, основанное на волосах. Но позвольте спросить: удалось ли найти что-нибудь, проливающее свет на личность убийцы?
— Да, — ответил Торндайк. — Я обнаружил несколько улик, которые практически неопровержимо указывают на преступника.
Тут он бросил на суперинтенданта Миллера значительный взгляд. Тот встал и прошел до двери и обратно; садясь на свое место, Миллер опустил что-то в карман. А мой коллега продолжал:
— Войдя в холл, я отметил следующие факты. Позади двери находилась полка, а на ней стояли два фарфоровых подсвечника. В обоих были свечи, одна из которых, впрочем, оказалась совсем коротким огарком — не длинней дюйма — и просто лежала в чашечке подсвечника. На полу, у коврика под дверью, я обнаружил пятнышко свечного воска и едва заметные следы грязных подошв. На лестнице также были видны следы мокрых ботинок. Следы вели вверх по лестнице, с каждой ступенью становясь все менее различимыми на линолеуме. На ступенях также оказалось два пятна от воска, а на перилах — еще одно; посередине пролета лежала сгоревшая спичка, и еще одна такая же спичка нашлась на лестничной площадке. Следов, которые вели бы вниз, не было, но на одну из капелек воска возле перил наступили, когда она еще не затвердела, и на ней остался след передней части каблука; судя по его положению, это след спускавшегося человека. Замок на входной двери был недавно смазан, как и на двери в спальню, причем последний был открыт снаружи проволокой, которая оставила царапину на ключе.
Внутри комнаты я сделал еще два важных наблюдения. Во-первых, на подушке убитой женщины было рассыпано немного песка; он похож на белый песок, но потемнее и более мелкий. К этой подробности я еще вернусь. Вторая же деталь состоит в том, что подсвечник на прикроватном столике был пуст. Это необычный подсвечник: его чашечка состоит из восьми полосок металла. На дне ее имелся обугленный фитиль, но кусочек воска на краю говорил о том, что в подсвечник вставили другую свечу, а затем вынули ее, ведь иначе этот воск был бы расплавленным. Я сразу же вспомнил огарок на полке в холле и, спустившись в холл, вынул его и рассмотрел. На нем было восемь четких отметин, соответствующих восьми полоскам металла в подсвечнике у кровати. Некто нес эту свечу в правой руке, поскольку мягкий нагревшийся воск сохранил потрясающе четкие отпечатки пальцев правой руки: большого и указательного. Я сделал три восковые отливки этого огарка, а с них изготовил вот этот слепок, показывающий и отпечатки пальцев, и следы от подсвечника. — Он вынул из ящичка небольшой предмет белого цвета и протянул коронеру.
— И какие вы делаете выводы из этих фактов? — спросил тот.
— Я прихожу к следующему выводу: примерно без четверти два в ночь убийства некий мужчина (который за день до этого посетил дом, чтобы похитить прядь волос и смазать замки) вошел в дом, отперев ключом дверь. Я указываю именно это время исходя из того, что в ту ночь дождь шел с половины второго до без четверти двух (а до этого дождя не было две недели), в то время как убийство было совершено около двух. Мужчина зажег спичку в холле и еще одну посередине пролета. Увидев, что дверь спальни заперта, он открыл ее куском проволоки. Войдя, он зажег свечу, подвинул сундук, убил свою жертву, смыл кровь с рук и с ножа, взял огарок свечи из подсвечника и спустился в холл, где задул свечу и поместил ее в подсвечник на полке.
Следующую улику предоставил песок на подушке. Я собрал немного этого песка и, исследовав его под микроскопом, установил, что это глубоководный песок из восточного Средиземноморья. В нем в изобилии попадались крошечные раковинки, именуемые фораминиферы, и, поскольку одна из них принадлежала к виду, который водится только в Леванте, я и смог установить точное происхождение песка.
— Это просто невероятно, — отозвался коронер. — Как же мог глубоководный песок оказаться на подушке этой женщины?
— На самом деле, — отвечал Торндайк, — объяснение довольно простое. Значительные количества такого песка содержатся в турецких губках. Склады, где распаковывают эти губки, часто засыпаны им по щиколотку; он сыплется на рабочих, которые открывают мешки с губками, попадает им на одежду и набивается в карманы. Если такой рабочий, в одежде, припорошенной этим песком, совершил данное убийство, то весьма вероятно, что, пока он наклонялся над своей жертвой, песок из складок одежды и карманов успел просыпаться на подушку.
Итак, как только я исследовал песок и установил его природу, я послал записку мистеру Гольдштейну с просьбой перечислить всех знакомых погибшей, указав их адреса и род занятий. Он послал мне список с тем же посыльным, и среди перечисленных оказался один мужчина, работающий упаковщиком на оптовом складе губок в Майнориз [103]. Затем я узнал, что груз турецких губок нового сезона прибыл за несколько дней до убийства.
Следующим вопросом было: этот ли человек оставил отпечатки своих пальцев на огарке свечи? Чтобы выяснить это, я наклеил две фотографические пластинки на картон и, якобы случайно встретив его вечером у дверей его дома, попросил этого человека сравнить их. Он взял снимки, держа каждый большим и указательным пальцами. Получив снимки обратно, я отнес их домой и тщательно обработал с обеих сторон специальным порошком, применяющимся в хирургической практике. Порошок пристал к тем местам, где пальцы моего подозреваемого оставили отпечатки, и сделал эти отпечатки видимыми. — Торндайк вынул снимок с еврейскими буквами, на черных полях которого поразительно четко запечатлен был желтоватый след большого пальца.
Как только Торндайк передал коронеру снимок, в зале поднялось весьма необычное волнение. Пока мой друг давал показания, я успел обратить внимание на нашего знакомого Петровски, который поднялся с места и осторожно прошел к двери. Он тихонько повернул ручку и потянул дверь на себя, сначала легко, затем сильнее. Но дверь была заперта. Поняв это, Петровски схватил ручку обеими руками и стал ее яростно дергать, сотрясая дверь, будто помешанный. Его дрожащие руки, бегающие глаза, безумный взгляд, каким он окинул потрясенных зрителей, и его уродливое лицо, мертвенно-бледное, мокрое от пота и искаженное страхом, — весь облик его являл собой ужасающее зрелище.
Внезапно он отскочил от двери и с диким криком бросился на Торндайка, запустив руку под полу плаща. Но суперинтендант ждал этого. Раздался вопль, они схватились, и вот Петровски уже лежал на полу, пытаясь укусить противника и дергая ногами, будто сумасшедший, а суперинтендант Миллер крепко держал его за руку, в которой тот сжимал устрашающих размеров нож.
— Прошу вас передать этот нож коронеру, — сказал Торндайк, когда на Петровски надели наручники и поместили его под охрану, а суперинтендант поправил свой воротник.
103
Майнориз — район восточного Лондона поблизости от места описанного в рассказе преступления.