Страница 27 из 111
– Справа звеньями, равнение на середину-у – рысью… марш-ма-арш!.. Пополнение прямо с Думской площади уходило на фронт. Мимо Юры проезжали всадники, похожие на тех, кого он видел в артиллерийском дивизионе: на сурового командира дивизиона, на Красильникова. И Юра вдруг подумал, что эти люди направляются туда, где его отец, что эти винтовки, эти шашки – против него. Но останавливаться на этой мысли было страшно. Выбираясь из толпы, он стал думать об отце. Когда они встретятся? И какой будет эта встреча? Нет, надо было ему все же пробираться на фронт. Ведь подумать только, он бы мог быть уже рядом с отцом, разделил бы с ним опасности, помог в трудную минуту. Разыгравшееся воображение рисовало одну картину за другой: вот он возвращается из разведки и приносит ценные сведения. Генерал награждает его, и все спрашивают наперебой и благоговейно: «Кто он, этот юный герой?» А отец отвечает: «Это мой сын». И смотрит на Юру ласково и лукаво, как умеет смотреть только он…
Трамвай долго и гулко тащился на Лукьяновку по бесконечной Львовской, а потом по Дорогожицкой улицам. Возле Федоровской церкви Юра лихо спрыгнул с подножки трамвая и повернул в переулок, где жил Бинский. Возле низенького домика с подслеповатыми окнами он остановился и постучал в дверь.
– Заходите! – приказал из-за двери скрипучий голос.
В темной прихожей Юра разглядел Бинского.
– Здравствуйте! – безрадостно произнес Юра.
– А, Юрий! Очень рад. Очень! Раздевайтесь, снимайте курточку, сейчас будем пить чай! – засуетился Бинский.
– Благодарю, но я не хочу чая…
– Раздевайтесь, раздевайтесь. Без чая я вас не отпущу, – настаивал Бинский, помогая Юре снять курточку и на ходу ощупывая ее. – Идемте в комнату.
Здесь тоже было сумрачно, пахло сыростью и мышами. Посередине комнаты с низким потолком стоял овальный стол, у одной стены – комод, возле другой – кушетка и тумба с граммофоном – хозяйство человека, которому от жизни ничего больше не нужно.
– Садитесь, кадет! Я приготовлю чай, а вы пока послушайте Вяльцеву. – Бинский опустил мембрану граммофона на пластинку и торопливо вышел.
Сколько раз уже Юра объяснял Бинскому, что никакой он не кадет, но, похоже, Бинский специально каждый раз забывал об этом.
Вяльцева раскатисто пела о тройке, о пушистом снеге… Бинский принес и поставил на стол стакан чаю, коробку с ландрином и опять озабоченно вышел.
Из вежливости Юра отхлебнул глоток. Чай был холодный и какой-то липкий. Мальчик отодвинул стакан.
Вскоре вернулся Бинский с небольшой корзинкой.
– Это – перловая крупа для вас, – показал он на кулек, который лежал рядом с двумя бутылками мутноватой жидкости. – А это… это… э-э…
– Самогон? – попытался угадать Юра.
– Да-да. Это – самогон! – обрадованно и торопливо согласился Бинский.
– Жуткая гадость. Но люди пьют… Я вас прошу, дружок, сделайте мне одолжение. Занесите этот… э-э… самогон одному моему знакомому. Вам, правда, придется сделать крюк!
Но в виде одолжения… Ноги у вас молодые… – Бинский смотрел на Юру просительными глазами, и, чтобы не выдать своей неприязни, Юра отвернулся и пробормотал полусердито:
– Пожалуйста!
– Поедете на Подол… Деньги на трамвай у вас есть? – услужливо засуетился снова Бинский.
– Конечно, – ответил Юра, зная, что Бинский все равно денег не даст и спрашивает о них единственно для проформы.
– Сразу возле Контрактовой площади увидите Ломакинские склады, спросите весовщика Загладина… Запомнили? – напутствовал мальчика Бинскнй.
– Да.
– Скажете ему: «С добрым утром, Алексей Маркович». И вручите.
Юра кивнул.
Бинский снова на секунду-другую выскочил из комнаты, вернулся с курточкой, помог Юре надеть ее. Хлопнул его по плечу, зачем-то подмигнул. Он был весь словно на шарнирах.
– Счастливого пути, кадет! – прокричал он и, подталкивая Юру впереди себя, проводил его на улицу.
Пересаживаясь с трамвая на трамвай, Юра доехал до Подола. Потом пешком пошел по булыжной Контрактовой площади, пыльной и грязной, со множеством замызганных харчевен и маленьких лавочек. Звонили к службе в Братском монастыре, и толпа нищих в ожидании богомольцев плотно обступила монастырскую паперть.
Юра, не глядя ни на кого, быстро пересек площадь и вышел на улицу, которая вела к Днепру. Всю правую сторону улицы занимали приземистые складские помещения. На фасаде чернели огромные буквы: «Торговые склады бр. Ломакиных». Склады были обнесены забором с колючей проволокой. У ворот прохаживался часовой – молоденький красноармеец с беспечным лицом.
Когда подошел Юра, был уже обеденный перерыв. Грузчики, стоя у ворот, курили самокрутки, балагурили. Кто-то показал Юре Загладина. Это был высокий широкоплечий, в запорошенной мучной пылью брезентовой робе, мужчина.
– С добрым утром, Алексей Маркович, – подойдя вплотную, сказал Юра.
– Долго почивать изволили, юноша, – с неожиданной суровостью ответил Загладин и с опаской бросил взгляд по сторонам. – День уже.
Он взял Юру за руку, и они пошли за угол. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, Загладин требовательно протянул руки:
– Давай!
Обе бутылки он засунул в карманы брюк под широченный брезентовый пиджак.
– Ты к Бинскому или домой? – спросил Загладин.
Юра удивился: оказывается, Загладин уже знал о нем!
– Домой.
– Передашь дяде… – строгим голосом сказал Загладин, – Викентию Павловичу… что тетя Агафья приедет сегодня вечером. Если, конечно, придет пароход. – Посмотрел мальчику в глаза и добавил: – Время-то сам знаешь какое – пароходы ходят нерегулярно.
Дотронувшись рукой до козырька кепки, он небрежно повернулся и деловито зашагал к складам мимо скучающего часового, бросив ему на ходу что-то, по-видимому, веселое, потому что часовой отставил в сторону винтовку и засмеялся. А Загладин уже шел мимо открытых настежь огромных лабазов, в глубине которых высились бунты пшеницы, мимо высоких пирамид из бочек, потом скрылся за горами обсыпанных мукою мешков, пыльных тюков, лохматых кулей и ящиков, что возвышались на всей площади складов.
Юра торопился, потому что опаздывал к обеду. Своим ключом он отомкнул калитку, вбежал в густую, вялую от зноя зелень палисадника и только хотел подняться на крыльцо, как услышал через открытое настежь окно столовой взволнованный голос Ксении Аристарховны:
– Не впутывай, слышишь, не впутывай Юру в свои дела. Он слишком мал!
– Перестань! – раздраженно отозвался Сперанский. – Ты думаешь, мне самому легко? Но так надо.
«О чем это они?» – бегло подумал Юра, и неясная тревога коснулась его сердца. Он, нарочито громко стуча каблуками по крыльцу, вошел в прихожую.
Уже за столом под смущенные взгляды Сперанской он рассказал, что принес крупу и что по просьбе Бинского ездил на Подол и поэтому задержался. Слово в слово передал Викентию Павловичу то, что велел сказать Загладин.
– Ну и слава богу! – вздохнула Ксения Аристарховна. – Слава богу, что все обошлось… Сперанский строго взглянул в ее сторону и тоже облегченно вздохнул, обращаясь к Юре:
– А твоя тетя разволновалась и отругала меня. – Он притянул Юру к себе, прижал его голову к своему жилету и непонятно почему сказал: – Ничего, Юра, все образуется…
– Какие хорошие все-таки люди, – подумал о них у себя в комнате Юра,
– как они обо мне заботятся! Как переживают!» И все же в глубине души шевелилось какое-то смутное предчувствие разочарования… «Что они скрывают от меня? Что не договаривают?»
А вечером над городом раскололись, как поздние громы, тревожные звуки набата – такие громкие, что казалось, вот-вот с куполов посыплется позолота. Им тотчас ответили гудки пароходов. По Никольской побежали встревоженные люди, на ходу растерянно перебрасывались между собой:
– Горит!
– Где горит-то?
– Кто-то сказал – на вокзале.
– Нет, на пристани.
– Что там?..
А кто-то также запальчиво утверждал.
– Белые идут!