Страница 89 из 91
После всесильного "Аминь" с Музой произошло тоже, что наступило, когда она первый раз приехала на первозданную родину – в Израиль. Ей вдруг припомнилось (до боли во сем теле) то состояние "изломанности", "растоптанности", которое она приволокла с собой на родину предков. Тогда она была основательно спившейся натурой, с душой, изгаженной чуждым оракулом. Но уже после первого купания в Мертвом море произошло приобщение к своему Родному Чуду, защищающему избранный Богом народ. Все, как рукой сняло. Муза превратилась в иного человека – сильного, знающего себе цену, способного сопротивляться любой каббалистике. Оракул Земли Обетованной оказался сильнее всех других оракулов, потому что он был плотью ее народа. Вот и сейчас произошло победное просветление.
Надо ли сомневаться, что, как тяжелый груз с плеч, с Музы свалились муки недавних переживаний. Уплыли лица холодных эгоистов и неотступных исследователей человеческих несчастий. Бог дал просветление, развернул время жизни вспять – позволил увидеть картину гибели дорогой подруги! Перед глазами появилсь очертания последнего мгновения пребывания Сабрины на земле: первым почувствовал неладное, конечно, опытный военный, он уловил эффект приближения горы; Аркадий тренированным инстинктом десантника-парашутиста мгновенно прокрутил логику надвигающейся со страшной скоростью трагедии; он крепко обнял Сабрину, закрывая корпусом врывающуюся в иллюминатор панораму горных хребтов.
От сильного объятия у Сабрины остановилось дыхание – гипоксия ослабила восприятие кошмара нейронами мозга, клетками всего тела, зажало всплеск тревоги и страха. Собственно момента удара, скрежета корежащегося металла, вопли остальных пассажиров она не слышала – все устранила приятная дурнота "отключки". И здесь помог верный и мудрый Магазанник! Когда удар совершился, то биологическая каша, называемая телом человека, разлетелась на мелкие кусочки и вмазалась в окружающие предметы. Но это был уже только клеточно-тканный субстрат, годный лишь к посеву в чашках Петри. Моментально возникший бурный пожар в секунды слизал остатки размазанной плоти. Души, словно из сильнейшей катапульты были выброшены на волю, из очага пожара и, не задерживаясь ни на секунду, рванули вверх, к спасительным небесам.
Ошметки астральных тел, обрывки клеточных матриц, пляшущие в языках пламени перемешивались с подобными остатками экипажа, пассажиров, металлических конструкций. Но все это было только болью природы и технической мысли, но не людей, в мгновение потерявших связь с земной жизнью и ничегошеньки не чувствовавших. Все это телесное месиво вмиг через свои души приобрело контакт с Богом и его Святыми адептами.
По законам Каббалы, творящееся на мести катастрофы способны видеть только откровенные сенситивы, среди которых, безусловно, была и Муза. Она регистрировала динамику интересующих ее гиперфизических сил, ибо посвященным, конечно, была подвластна Магия, главное свойство которой – это "воздействие и восприятие воли на жизненную силу". Муза, как сфинкс, в критических ситуациях превращалась в полный пантакль, подчиняющийся формуле: "знать, сметь, хотеть, молчать". В такие минуты ей даже самой казалось, что она меняла не только содержание, но и форму: голова оставалась человеческой, но появлялись львиные когти, тело быка и орлиные крылья.
Музе, как бы во сне, явилась Сабрина – печальная и удивительно беззащитная. Она была настолько печальная, что Муза не смогла (скорее, не захотела) удержать рыдания. Сабринок каким-то отсутствующим голосом – голосом из далека – поведала подруге, что она всегда хранит память и душевную верность Сергееву, Музе, Володе.
Ощущение возникшей скорби нельзя было забыть, потому что именно оно единственное приобщило новомученицу к особому таинству любви. И новое ощущение сливалось именно с образом Сергеева.
Любая женщин в глубине души романтик – ей страшно хочется быть похищенной, украденной, но только желанным мужчиной. Таким желанным волшебником был все же Сергеев, потому что он умел создать особую тайну даже из, казалось бы простых, любовных оргий: это было некое преступление, приятно щекотавшее нервы, прежде всего, причастностью к порочности, к загадке, к особому таинству, может быть, даже запрещаемому Богом! С Сабриной тогда творилось неведомое ранее, подобное тому, что, видимо, происходило с Евой в Раю, когда она решилась поверить Змею-искусителю. Такое бывает только один раз в жизни, и устоять против подобного соблазна никакая женщина не может. Наоборот, чем святее женщина, тем томительнее всю жизнь она ищет встречи с грехом, с дьяволом-искусителем.
Отношения с Магазанником были совершенно из другой сферы: из того, что называется "прочным тылом", надежностью, прогнозируемой загодя. О таком семейном счастье любая женщина тоже мечтает и никогда от него не отказывается, особенно будучи в зрелом возрасте и здравом уме.
Судорога рванула тело Музы, и она открыла глаза, в которых стояли слезы. Володя, и Феликс увидели в них языки пламенеющей муки. Без слов все поняли, что Муза только сейчас побывала в "неведомом". Ясно: она никогда не расскажет о том, что успела там увидеть! Но сознание еще непрочно держалось в женщине, путалось и спотыкалось о недавнее отрешение.
Почему-то очень четко и ясно в памяти шевельнулось маленькое стихотворение, написанное Александром, но только Муза не могла, как не силилась, вспомнить каким Александром – тем старшим, который Георгиевич, или молодым (даже совсем юным, внуком) – Александром Александровичем. Но это неважно, когда есть стих, и он громким колоколом звенит в твоей больной голове (Обличение):
Нет памяти предела
в космической тиши.
Ты не ищи без дела
блуждающей души.
Ответ благоразумен,
спокоен, но безумен,
но только для того, кто
к нам с Земли пришел:
все рассмотрел – ушел!
Туда обратно – вспять,
чтоб прожигать опять,
как мот или пройдоха,
пришедшие от Бога
восторги посвящений
и новых воскресений.
Псалом тридцать седьмой,
покрытый синевой:
Господи!
Не в ярости Твоей
обличай меня, -
одари на закате дня -
и не во гневе Твоем
наказывай меня.
Милости прошу у Тебя:
воплоти в тело греховное меня
на заре вещего дня!
– Ох, труден, тяжел стих! – прошептала Муза, не понимая в забытьи или наяву она шепчет: мозг еще плохо работал, но губы шевелились. Это точно. Их мягкий шелест видели и даже слышали окружающие.
– Но иного выбора нет: "за неимением гербовой, пишем на меловой". Будем впитывать хотя бы музыку Псалма тридцать седьмого, его первой строфы, так прочно вбитой в концовку заклинания. – подумала и произнесла Муза. Опять шелест губ фиксировали Володя и Феликс, – эти скромные признаки жизни хоть как-то их воодушевляли. Муза, видимо, уже выбиралась с уровня общения с эфирными телами, разбросанными скелетами памяти и кристаллическими решетками. Но она оставалась еще довольно далеко от того, что принято на земле называть нормальностью.