Страница 64 из 91
Другое произведение Мухиной тоже впечатляло и тоже по особому: лица раскоряченных рабочего и колхозницы светились откровенным сексуальным восторгом, их вздыбленные руки символизировали взметнувшийся фаллос с каким-то сложным анатомическим окончанием – серп и молот вместо привычного Glans penis. Какое здесь "приятное щекотание" может быть на завершающей стадии слияния мужской и женской плоти?! Доведись отведать – мало не покажется! "Ручной способ", видимо, – неотъемлемая техника получения удовольствия, особенно, при утрате становой силы, скажем, на почве хронического алкоголизма. Вообще, честно-то говоря, такая расстановка ног, рук, корпуса – свидетельство того, что персонажи не вышли из состояния "перепоя". Пролетарий и колхозница вынуждены таким образом поддерживать друг друга. Странным казалось то, что скульптор, уже умудренная жизненным опытом женщина, развернула даму и кавалера друг к другу больше спинами, с позволения сказать, жопами, чем грудью и прочим. Что-то, видимо, уже начинало остывать в отношениях между мужчиной-рабочим и женщиной-колхозницей. Такой же процесс мог перекинуться и на остальные социальные группы и классы создаваемого нового общества.
Скульптурную группу "Хлеб" можно было воспринимать, как апофеоз лесбийской страсти. Левая партнерша с наглым, чисто мужским, блядским выражением глаз. А правая паскудница скромно прятала очи, как бы демонстрируя готовность выполнять роль сексуальной послушницы. Хлеб же обе проказницы взметнули себе на плечи, готовя его в качестве постилки под голову. Но, говоря по чести, хлеб здесь вообще не при чем, мясо в таких делах намного полезнее. По ходу комментария, Муза рассказала подруге старый медицинский анекдотец – надо же было расширять фольклорный ареал Сабрины. К врачу Щеглову явилась пациентка с жалобой на мужа – увядает дескать мужчина не по дням, а по часам! Скучно жить с ним стало. Врач уточняет: чем кормите страдальца? Жена отвечает: "Утром – картофельный кисель, в обед – картошка в мундирах, на ужин – картофельные аладушки". "Ну!.. – скорбно потянул Щегол. – От крахмала только воротнички стоят, но не пенис"! Приговор был простым, но категоричным: "Мужика необходимо кормить мясом"!
Муза листала иллюстрации скульптурного творчества корифеев советских изящных искусств и все больше и больше убеждалась в справедливости другой сергеевской гипотезы: на чистые русские фамилии плохо наслаивается татарская лексика, проще говоря, – матершина не рифмуется с такими фамилиями, как Федоров, Иванов, Сергеев, Петров и так далее. А вот с фамилиями и именами иноверцев рифма уживается охотнее. К примеру: "Шуняк – мудак, Калабутин – жопутин" и так далее. Бывают и другие параллели: "Атаян – интриган, Какан – хулиган" и так далее.
– Сабринок, ты же понимаешь, – продолжала Муза, отчаянно жестикулируя и сверкая своими глазастыми агатами, – что Сергеев не был бы Сергеевым, если бы на последок не подарил аспирантам, народу свой какой-нибудь легендарный стих, выходящий, безусловно, за рамки приличия. И вот аудитория затаила дыхание в ожидании восторга пошлости. В аудитории вершилась комедия на типичный, пьяный, российский манер: вещал профессор, воспринимали аспиранты – будущие столпы отечественной науки. Аудитория была полностью медицинская, а значит искушенная и развращенная. Занятия же в аспирантуре при клинических кафедрах, вообще, расковывают медика до бесконечности, границы которой не определяются даже математически. Я попробую привести тебе по памяти, так называемый, Сонет вульгарно-эпический.
День обычный:
субботний, осенний -
вслед грядет воскресенье.
Зарумянились щеки
у моей, волоокой!
Кровь призывно бурлит,
бодро сердце стучит.
Мысли властно и смело
будоражат все тело.
От желаний мирских,
ожиданий людских
наливается грудь
и уже не вздохнуть.
Не унять червячок,
занемел мозжечок.
Похоть бродит меж ног
и нудит бугорок.
Эстроген не уснет -
увлекает, зовет!
Только суженый твой
не спешит на покой:
за компьютером он
постигает закон.
У них камерный процесс,
а, точнее, то – инцест!
Там решается проблема,
но любви грозит измена!
Исписал твой Сашка
ни одну бумажку.
С головой ушел в науку,
полюбил немую суку.
Боже, милый, помоги:
от науки отврати,
сбей с занудного пути.
Лысый, милый дуралей,
возвращайся поскорей
в лоно влажное любви,
где мы вместе, визави,
наслаждались, как могли.
Нет предела совершенству!
Горе – глупому лишенцу!
Мы разгоним тучу-скуку,
но применим не науку:
отдадим дань мазохизму,
и восточному садизму.
Завершим все остракизмом -
компульсивным, ксенофобным!
В общем, милый, приходи
и «прибор» с собой возьми!
Все ко мне ведут пути!
– Сабринок, твой благоверный был, безусловно, артистом – ему, почти как воздух, требовались аплодисменты, особенно тогда, когда он пребывал в нетрезвом состоянии. Он их и получил с перебором на той лекции. Подозреваю, что и от раскованных поклонниц, "не знающих ни страха, ни упрека", у него не было отбоя: "Ничто жизненное нам не чуждо"! Но затем Сергеев был вызван в ректорат института, где его и ознакомили с творчеством администраторов-моралистов. Как не хлопай глазами, не мычи междометия, но пришлось "растлителю молодых душ" расписаться в приказе о вынесении строгого выговора за нарушение педагогической этики.
– Вот, так-то, Сабринок, – продолжала зловредная Муза, – бичевали твоего анархиста, актера-неудачника. Так стоит ли, милая, удивляться каким-то там подтвержденным или неподтвержденным половым связям великого комика-трагика. Любой театр мира с радостью распахнул бы перед ним двери своих грим-уборных!, но вот решились бы они выпустить его на сцену – вопрос сложный.
На этой пафосной ноте Муза остановилась, – пора было контролировать результаты отвлекающей и рациональной психотерапии. Требовалось включение маленьких тестов. Муза улавливала положительные изменения у подруги: не было слез на кончике носа, исчезли нотки дребезжащего негодования в голосе, взгляд помягчел и погрустнел, выдавил из себя категоричность. Но еще рано было праздновать полную победу. Это подтвердил следующий вопрос Сабрины: