Глиф

Дэвис решила доказать, что обезьяны тоже люди, что человека отличает только строение гортани, допускающее широкий диапазон гласных. Ее обезьяна освоила более девяносто пяти знаков и даже могла составлять простые фразы. Ее обезьяна знала, как пишутся шесть пятибуквенных слов. Ее обезьяна одни телепередачи любила, а другие терпеть не могла.

– Он обожает «Си-эн-эн», – сказала она. – И прогноз погоды.

Дэвис была нервная женщина, ее взгляд бегал по сидящим за столом, но никогда не задерживался на мне. Искала ли она признания – сложно сказать, однако своей работы явно не стеснялась. Должно быть, ей нравилась завеса секретности, скрывавшая это место, и все же глаза у нее бегали.

– Еще Рональд ходит в туалет. Правда, мы пока только учимся смывать.

Когда громкий и неестественно вежливый смех умолк, Дэвис посмотрела на меня, словно спрашивала, умею ли это я.

Доктора Кирнан были супруги-психиатры с севера Миннесоты, считавшие, что возвращение к мысли XVIII века позволит преодолеть умственные расстройства и что всякое безумие (они настаивали на слове «безумие») объясняется отсутствием рассудка. Они хотели очиститьтела, пробудить пациентов и силой вернуть рассудок. Рассказывая наперебой, они все более оживлялись, глаза горели, а муж-Кирнан в какой-то момент даже как будто пустил слюну.

– Наша главная методика – водная.

– У нас есть бассейн, мы завязываем пациенту глаза, обводим его вокруг и в самый неожиданный момент сталкиваем в воду.

– Мы надеемся, что от шока рассудок вернется.

– Еще у нас есть большая ванна.

– Колоссальных размеров.

– Мы связываем пациента и делаем вид, что очень им недовольны.

– Мы внушаем ему, что не на шутку рассердились и что с нас хватит.

– Потом открываем кран.

– Вода все поднимается и поднимается, наконец она плещется у кончика его носа.

– Это как крещение.

На вопрос, не падает ли эффективность терапии после пары сеансов из-за привыкания, один из Кирнанов сказал:

– Именно поэтому мы привезли пятнадцать субъектов.

– Отъявленные безумцы, скажу я вам.

– Вы бы удивились, сколько раз можно тонуть и пугаться.

– Вся эта шумиха вокруг умственных заболеваний – просто уловка, чтобы выпрашивать гранты подлекарства и лечебницы.

– Уж поверьте, если взять параноика-шизофреника, приставить к его лбу сорок четвертый «магнум» и спустить курок, это вправит ему мозги. [148]

– Так или иначе.

Доктора Кирнан рассмеялись.

Доктор Джеллофф почти весь завтрак молчал, но внимательно слушал, смеясь шуткам докторов и изредка спрашивая, не нужно ли кому чего. Если да, то он передавал информацию одному из трех слуг, которые стояли так близко, что и сами слышали просьбу. Джеллофф единственный мне улыбался и даже сказал Штайммель, что может велеть своим людям, так он их называл, «подогреть молока для этого бутуза».

Под конец Джеллофф все-таки поинтересовался:

– Доктор Штайммель, а что пишет ваш ребенок?

– Пишет? – переспросила Штайммель.

– Да, за стойкой он написал мне послание, очень интересное послание. По крайней мере, сам его мне вручил.

– Буквы он пишет, да, – медленно сказала Штайммель. – Проявляет выдающиеся моторные способности, но чтобы послания… – Она засмеялась и посмотрела на Бориса так выразительно, что он тоже хихикнул.

– Голову даю на отсечение, – ответил Джеллофф.

– Это было бы что-то, – сказала Дэвис, разглядывая меня через стол; обезьяна карабкалась на нее. – Да уж, это было бы что-то.

do

Меня можно назвать возвратом к Ренессансу, и не потому, что я достиг вершин в нескольких областях или хотя бы одной: дело в том, что творчество для меня не средство самовыражения, а упражнение в мастерстве, поэтическом или нет. И это несмотря на мои автобиографические претензии и довольно смелое допущение, что мой опыт и анализ будет интересен кому-то еще. Но нельзя сказать также, чтобы я считал свое искусство объективной дисциплиной, которая благодаря подражанию и риторическим приемам совершенствовалась бы или становилась красивее.

Вейалала лейа

То, чем я занимался в своей кроватке с ручкой и бумагой, не было кратчайшим путем к личной свободе. Описанием или иллюстрированием общественных или культурных истин я тоже не увлекался. Я, в конце концов, был ребенок, ребенок-пленник. Социальные истины ничего не могли для меня значить. Этика была просто химерой, понятием-единорогом, национальный характер – далекой неразличимой мишенью. Я на самом деле был островом. Островком. Но все равно не отрекался от своей общественной роли художника – просто считал такое обозначение туманным. И совесть меня за это не мучила. Совесть меня вообще не мучила. Абстрактно я понимал, что такое угрызения совести, мог опознать их в рассказах и романах без прямого упоминания, но не располагал материалом,чтобы их ощутить. А если б и располагал, то не поддался бы. Островок. Ну их в жопу. [150]

Насколько я видел, апатия пользуется дурной репутацией, воспринимается как стена в конце тупика. Но в том тупике, в самой стене я находил необходимую возможность. Воплощение иронии, такая ситуация требовала по меньшей мере сил отвернуться, больших сил, чем нужно в критическом положении для героизма. Ведь для апатии потребны мысль, решение. Равнодушие – это вам не мелочь. Занимаясь апатической медитацией, я отчетливо видел варианты, совсем как спроецированные на экран изображения, двумерные и безобидные, но все же наличествующие. Апатия значит не спрятать голову в песок, но занять позицию на высоте. (Даже, может быть, рядом с артиллерией. [151])

эфексис

надрез

Стоя у окна лаборатории (комнаты Ральфа), Штайммель отодвинула штору и украдкой выглянула наружу. Она пососала сигарету и сказала Борису, не глядя на него:

– Ты видел, как она таращилась на ребенка? Говорю тебе, эта обезьянница что-то замышляет.

148

Похоже, вполне очевидные мне симптомы безумия, по выражению Кирнанов, так и не были замечены соседями по столу. Тогда я задался вопросом: о чем, вообще говоря, свидетельствует ирония – о сомнениях или уверенности? И чем дольше я на них смотрел, тем более они казались странными и в то же время невыносимо, откровенно пресными и предсказуемыми. Я представил, как эти двое катаются по Дулуту в середине февраля, одурманенные совместным сумасшествием, подбирают алкоголиков на стоянках перед пивными и бросают в воды озера Верхнего. – Прим. автора.

149

Рефрен песни дев Рейна из оперы немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813–1883) «Гибель богов» (1876), цитируется также у англо-американского поэта Томаса Стирнза Элиота (1885–1965) в поэме «Бесплодная земля» (1922).

150

Из Томаса Мура*, «Обожатели огня»:

*Томас Мур (1789–1852) – ирландский поэт, автор поэмы «Лалла Рук: Восточная повесть».

151

Чтобы сказать «Мне все равно», нужно усилие, невозможное при истинном безразличии. Если Джону все равно, что вы поцарапали его новую машину ржавым гвоздем, он уедет без единого слова. Моя апатия рядом с вашей апатией – это как наша сегодняшняя идея атеизма рядом с идеей атеизма в XV и XVI веках. – Прим. автора.

152

Пещеристые тела (лат.).

153

Перекладины, тяжи соединительной ткани, ответвляющиеся от оболочки вовнутрь.

154

В те времена безумцам ничего не стоило вести бродячий образ жизни (фр.). – Здесь и ниже – цитаты из работы французского философа и культуролога Мишеля Фуко (1926–1984) «История безумия в классическую эпоху» (1961).