Завтра утром

Через несколько минут их заказ принесла официантка с фиолетовыми прядями в волосах и несколькими колечками в бровях. Не успела Никки убедить Симону, что Джейка лучше оставить в покое, как морепродукты для Симоны и холодный чай для Никки уже были на столе.

– Точно не хочешь кусочек? – спросила Симона, поливая устрицы острым соусом.

– Нет, я правда наелась.

Никки начала прихлебывать чай, стараясь не смотреть на часы каждые пять минут. Ее подруга сражалась с капустным салатом, жареной картошкой, креветками, устрицами и крабовой выпечкой. Во второй раз заиграли «Джингл Белл Рок».

– Ладно, Джейк мне не светит, ну и переживу, – философски произнесла Симона. – Я же смогла жить без Эндрю, правда?

– Да, и справилась лучше, чем все мы. – Они редко говорили об Эндрю или о том, что он порвал с Симоной за неделю до смерти. Никки была далеко не уверена, что ее подруга безболезненно пережила все это, но спорить не хотелось.

– Ну а ты? Почему ты все время торчишь либо дома, либо на работе? Я начинаю думать, что у тебя есть тайный любовник, которого ты ото всех прячешь.

Никки чуть не расхохоталась. Со времени ее последнего свидания прошло несколько месяцев, с Шоном, своим последним серьезным увлечением, она рассталась уже давно.

– Думай на здоровье. Мне нравится казаться загадочной.

– Тебе это удается.

– Мне? – Никки покачала головой и стащила ломтик картошки. – Я как открытая книга.

– Эта открытая книга слишком много работает, – сказала Симона, когда официантка снова наполнила стакан Никки, а из музыкального автомата понеслась старая мелодия Джимми Баффетта. Сквозь звяканье столовых приборов и шум разговоров доносились звуки «Маргаритавилля».

– Просто не все работают в теплом местечке в управлении градостроительства.

– Достало уже это теплое местечко, только и слушаешь, как эти архитекторы ругаются, ссорятся, и вообще… не знаю, не хотелось бы провести так всю оставшуюся жизнь. Ты хотя бы любишь свою работу. – Симона положила вилку на стол. – Ладно, я лучше расскажу новости.

– Кроме того, что ты пытаешься превратить гея в натурала. – Никки допила чай и разгрызла кубик льда.

Симона пропустила подначку мимо ушей.

– Я хочу переехать.

– Что? – Удивившись, Никки поставила стакан и едва не подавилась льдом.

– Что слышала.

– Но куда и зачем?

– Не знаю. Куда-нибудь отсюда. В Ричмонд, например.

– В Ричмонд? – Никки не верила собственным ушам. Она никогда не слышала, чтобы Симона собиралась уехать из Саванны.

Подруга ковыряла креветку. Не глядя Никки в глаза.

– Или в Чарльстон.

– А что это ты вдруг?

Из-за соседнего столика поднялась пара, шумно отодвинув стулья.

– Никки, ты же понимаешь, что я имею в виду. Ты уже столько лет твердишь, что хочешь куда-то переехать. В Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско, Лос-Анджелес. Я не собираюсь ехать через всю страну. Я хочу жить достаточно близко, чтобы навещать родителей, и достаточно далеко, чтобы иметь свой дом, собственный дом. Мне это нужно, Никки. Здесь я никак не выберусь из рутины. С тех пор, как умер Эндрю. Мне нужны перемены.

Что ж, может быть. Симона не только была единственным ребенком в семье с солидным наследственным капиталом – она также получала проценты с наследства Эндрю. А у Эндрю была земля, которую он унаследовал от Наны, и приличный счет в банке. Их семьи всегда спорили по поводу того, что эта часть семейного состояния отошла Симоне, а не родителям Эндрю, но Никки не придавала этому значения.

– Я думала, что ты поймешь, – говорила Симона. – Ты же всегда ищешь чего-то интересного. Ты всегда так увлечена работой.

– Да уж, очень захватывающие статьи об очередном проекте реконструкции исторического центра или о выборах в школьный совет.

– Но ты помогла поймать Дики Рея Бискейна.

– Да, и мир стал лучше, – хмыкнула Никки, вспомнив этого ублюдка, кузена Монтгомери. Толстозадый подонок.

– Стал, – убежденно сказала Симона. У соседнего столика официант украдкой сунул в карман чаевые и только потом забрал тарелки и вытер скатерть влажной тряпкой. – Дики Рей устраивал собачьи бои. – Она передернула плечами. – Жуть. Ты оказала миру большую услугу. А сейчас ты идешь по следу Гробокопателя, так ведь? – Глаза Симоны засияли. – Я читала утреннюю статью. Ты за чем-то охотишься! – Она перегнулась через стол, словно чтобы поделиться секретом. – Я не специалист по журналистским расследованиям, но готова поспорить: ты так часто смотришь на часы и мобильник, потому что тебе явно куда-то нужно идти, верно?

– Все так очевидно?

– Да. И бьюсь об заклад, что это связано с теми убийствами, так?

Никки уклонилась от ответа.

– Многого сказать не могу, но в первый раз за долгое-долгое время у меня появилась возможность доказать Тому Свинну, что я чего-то стою, и я не собираюсь ее упускать.

– Ясно… – Симона кивнула и впилась зубами в креветку. – Тогда понятно. Никки, но ведь дело Шевалье закончилось много лет назад.

– А мне кажется, что вчера.

– Да нет, намного раньше. Лет десять назад. Я там была. Я помню. – Она вздрогнула, и Никки заметила, что руки ее покрылись мурашками. – Я слышала, что несколько недель назад Шевалье выпустили. Просто не верится! Псих убивает свою девушку и почти всю ее семью, его сажают в тюрьму, а потом по каким-то формальностям выпускают! – Симона сразу посерьезнела и побледнела. – Знаешь, что-то неправильно в этой системе, если случаются такие вещи.

Никки не могла с ней не согласиться, но не хотела думать о Лирое Шевалье, его кровавом преступлении и о том, как она чуть не сорвала расследование, сообщив в газете информацию, полученную от отца, судьи, который вел тогда процесс. Это чуть не стоило отцу работы и, возможно, разрушило политические амбиции, которые он лелеял. И вот сейчас Шевалье на свободе. Она согласилась с Симоной; так нельзя. Снова взглянула на часы и извинилась:

– Извини, но мне правда пора бежать.

– Да, точно, тебя ждет материал, который просто умоляет, чтобы Никки Жилетт им занялась.

Никки улыбнулась, но, открыв кошелек, простонала. В спешке она забыла забежать в банк, и теперь у нее не было ни гроша.

– Ты не поверишь, но…

– Не беспокойся, за чай я заплачу, – засмеялась Симона. – Как получишь Пулитцеровскую премию, вернешь! – Она подняла было руку, собираясь позвать официантку, но замерла. Ее улыбка погасла, а брови сдвинулись.

– Что это за тип?

– Какой тип?

– Там, в кабинке… – она подбородком указала на угловую кабинку у боковой двери, которая как раз захлопывалась. – Он сидел лицом ко мне, и пару раз я замечала, как он смотрит в нашу сторону… Показался знакомым, но… – Между ее бровями пролегли морщинки. – А может, я все придумываю.

У Никки пересохло во рту. Она смотрела сквозь стеклянные двери и окна в темноту, но лишь смутно различала пустой тротуар. Быстро перевела взгляд на окна у парадного входа, но никого не увидела в тени. Никакой полускрытой фигуры.

– Он наблюдал за нами?

– Надеюсь, нет. – Лоб Симоны прорезали жесткие линии. – Наверное, у меня галлюцинации. Я слишком нервничаю в последнее время.

– Почему?

– Не знаю. У меня такое чувство… – Ее голос сорвался, и она вздохнула. – Знаешь, мне действительно пора уезжать из этого дома.

– Какое чувство?

Симона подняла сумочку из-под стула и перебросила ремешок через плечо.

– Да ничего. – Никки это, похоже, не убедило, и Симона добавила: – Честное слово. Не забывай, я ведь так замоталась, что уже гоняюсь за геями.

Никки вспомнила о записке, которую нашла в кровати, и при этой мысли по коже побежали мурашки. Если она поделится этим с Симоной, то еще больше расстроит ее.

– Если тебя что-то беспокоит…

– Может, это просто зима. Рождество и все такое. Мы с Эндрю сблизились как раз зимой… но ведь это было так давно. Почти тринадцать лет назад. Знаешь, странно: мы с тобой могли быть родственницами… ты могла быть тетей моих детей. Тетушка Ник, как тебе?