Страница 19 из 30
За одним из темных окон началась супружеская свара, истерически визжали мужской и женский голоса, потом распахнулись двери на балкон и мужчина в пижаме вытолкал наружу большую статую из нейзильбера – генерала с саблей наголо на вздыбленном коне, затем на балконе показалась женщина, она втащила скульптуру обратно и захлопнула дверь. Алвейра положила голову мне на плечо, она шептала:
– В темной Азии углов изумрудная змея грызет собственный хвост. Даргуз жесток, он пожирает время, со стеклянных звезд он насылает на ночные лестницы домов полчища скульптур. Даже если мы выиграем невидимую войну со статуями, это будет гнусная победа, которая в конце концов выгонит нас в ирреальные и сияющие придорожные отели. Действительность постепенно подменяется одним сплошным отвратительным празднеством. Мне омерзительно это тягостное бессмертие в просторных залах, где шторы развеваются на высоких окнах и леопарды тихо ходят по мягким белым коврам. Начало ужаснее хаоса, хаос – это продолжение и дополнение нашего мироустройства и принадлежит к нашему миру, тогда как начало… – она устало искала ускользающие слова, перед окном появились два детеныша сфинкса – львята с головами пятилетних девочек, постучали лапками в стекло и, хихикая, удрали, – начало – это тихий безумный смех сумасшедшего бога, из которого потом сложится Слово…
Я обнял ее и прижал к себе, по моему лицу скользнули густые черные волосы; я вспомнил о летнем блуждании ночными садами; меня одурманил таинственный и печальный запах незнакомых тел, приближающихся из тьмы. Лоси отдыхали на снегу. Я не знал, как утешить Алвейру. Я гладил ее по волосам, в пустоте и тьме возникало лишь последнее утешение – утешение состраданием, беспричинным, а потому бессмертным, состраданием, которое удивительным образом связывает существа даже тогда, когда остается лишь отталкивающе безразличная материя бытия, меняющая формы во сне времени, состраданием, которое сохраняет верность искусству нежных прикосновений даже в тех местах, где среди равнодушно волнующегося моря бытия теряет смысл и само отвращение. Мы молча прижимались друг к другу, два тела, проводники чего-то неведомого во тьму и холод, такие же мерзкие, как и все чудовища, ползающие по звездным полям.
Из Семинарской улицы выехали сани, в которые была впряжена шестерка механических бакелитовых собак; у каждой собаки из спины торчал большой заводной ключ, лапы с суставами на шурупах неуклюже и с тихим пощелкиванием взмывали над снегом. Сани блестели черным лаком, их задняя приподнятая часть образовывала спинку удобного мягкого кресла с красной обивкой; в нем сидел отец Алвейры, под расстегнутой бобровой шубой костюм официанта, на шее тяжелая золотая Цепь с покачивающимся бриллиантовым морским коньком. Посреди площади механические псы остановились – наверное, кончился завод; их лапы судорожно подергивались и двигались все медленнее, пока наконец не замерли. Лоси окружили собак и тыкались в них носами, псы беспомощно валились на снег. Взгляд официанта тревожно блуждал по фасадам домов, казалось, он хочет проникнуть в тьму комнат за стеклами. Я влез под стол и потянул Алвейру за собой. Раздался голос, в котором мешались нетерпение и страх:
– Алвейра! Где ты? Ты забыла, что завтра празднество, что ты станешь одной из жриц Даргуза? Ты же так ждала этого! Пришла пора собираться, на лестницах уже толкутся толпы поздравляющих, уже шипит шампанское, перекатываются шарики икры, уже смазывают вазелином машинки для производства облачных скульптур…
Я сжал руку Алвейры, но она вырвалась, молча встала, как сомнамбула миновала большие окна ресторанчика и вышла на площадь. Отец ее тут же вскочил, подбежал к ней, обнял, проводил до саней, усадил в кресло и стал суетливо закидывать пледами. Потом он завел по очереди всех собак, со злостью пнул лося, который попался ему под ноги, и прыгнул в сани, они тронулись с места и скрылись в темном устье Лилиевой улочки. Скоро пришел скотник, лоси сбежались к нему, он пересчитал их и погнал обратно к Карлову мосту.
Глава 15
Простыни
Еще долго я сидел у окна и смотрел на пустую площадь. У меня стали слипаться глаза, но тут послышался грохот приближающегося автомобиля и вырвал меня из дремы; я открыл глаза и увидел, что от дворца Клам-Галласа едет мусорная машина; она была стеклянная, за прозрачными стенками высилась груда блестящих золотых украшений, по которым ползали зеленые змеи, посреди украшений торчал зажженный торшер на металлической ножке, а под ним белела застланная кровать, на которой обнимались нагие любовники. Машина остановилась возле пивной «У синей щуки», мусорщики соскочили с задней подножки и подтащили к ней баки, стоявшие на тротуаре. Машина опрокинула их внутрь себя, и из баков посыпались новые драгоценности и извивающиеся зеленые змеи, украшения катались вокруг кровати, змеи обвивались вокруг ножки торшера. Услышав звон драгоценностей, любовники прижались друг к другу еще теснее и ускорили темп. Я снова закрыл глаза и слышал, как мусорная машина уезжает, звук ее мотора становился все слабее, пока не затих за стенами домов.
Издалека послышалось жужжание, оно все усиливалось. Скоро над площадью показался белый вертолет, на брюхе которого была нарисована голова ревущего тигра. Вертолет опустился ниже и, покачиваясь, завис над снегом на высоте человеческого роста. Внутри зажегся яркий прожектор, луч резкого света скользил по фасадам, по пустому залу пивной, поднимался наверх, к крышам, снова падал вниз, проникал в темные комнаты. Я не стал ждать, пока зловещий луч осветит ресторанчик, и через заднюю дверь прошел вглубь дома.
Я бродил по лабиринту темных коридоров, подъездов, двориков и лестниц. Остановился на застекленной галерее, окна которой смотрели на маленький дворик, на его заснеженном дне чернела перекладина для выбивания ковров. Жужжания вертолета не слышалось. Было тихо, только из крана в конце галереи капала вода в ободранную раковину да из-за каких-то дверей доносился храп. Я открыл последнюю дверь, думая, что это выход, но там оказалась квартира. В темной прихожей на меня повеяло запахом пальто и обуви, я шел по тесным неосвещенным комнатам, пока не попал в спальню. В окне виднелся молчаливый фасад дома на другой стороне улицы. Квартира была холодная и пустая. Послышался шорох; я испугался и вскрикнул, но это оказалась всего лишь вылезшая откуда-то кошка; она подошла и изучающе посмотрела на меня светящимися глазами. Мой взгляд упал на разостланную постель, мне захотелось немного поспать; я разделся и в нижнем белье улегся под холодное тяжелое одеяло.
Я лежал и смотрел на ряд темных окон противоположного дома. Потом повернулся на другой бок и вытянул руку в темноту, но мои пальцы не наткнулись на стену. Это меня насторожило. Неужели я снова очутился у входа в некую пещеру, в глубине которой меня кто-нибудь подстерегает? Я встал на кровати на колени и пополз на четвереньках по пружинящим матрасам в темноту, кровать все не кончалась, она стала еще шире, я поднялся и зашагал по мягко подающейся под моими босыми ногами равнине, покрытой смятой простыней, подушками и одеялами, которые тускло освещало какое-то северное сияние, дрожащее над белым полем, складки простыней и смятые одеяла походили в его свете на лежащих грифов и сфинксов. Я, как через сугробы, пробирался через одеяла, путался в них и падал на равнину, которая смягчала падение и качалась подо мной. Кое-где слышалось дыхание спящих, сонное бормотание и вскрики от ночных кошмаров, иногда я касался ногой какого-нибудь спящего. Поднялся легкий ветер, простыни на равнине вздулись и заволновались, их шелест мешался с сонным дыханием.
Одеяльная равнина пошла вверх, передо мной возникли холмы, покрытые простынями и одеялами, по этим холмам из простыней съезжали лыжники и лыжницы в пижамах, ночных рубашках и нижнем белье. Я подошел к стеклянному строению с крутой крышей, которое напоминало кафе «На перекрестке» в Крконошах, перед домиком в щелях между матрасами красовались лыжи, украшенные мелкими цветочками, полосочками и прочими узорами, привычными для постельного белья. Я вошел внутрь; у столиков сидели люди в ночных одеяниях. Я устроился возле окна и наблюдал за лыжниками на склонах. За соседним столиком сидели две дамы в розовых ночных рубашках, я услышал их разговор: