Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 11 из 16

Причины и цели крестовых походов были на самом деле гораздо прозаичнее. Как уже отмечалось, это захват и освоение новых территорий, покорение или уничтожение коренного населения. Столь неблагородные цели никак не могли привлечь к себе благородных людей. Осуществлять их кинулся обездоленный люд со всей Европы: обедневшие дворяне, разорившиеся крестьяне, бродяги и просто уголовники. Собственно говоря, крестовые походы и задумывались для избавления Европы от этого опасного полукриминального сброда. И уже «поход бедноты» частично воплотил эту идею в реальность: многие из несчастных, участвовавших в этом походе, либо погибли от болезней и голода, либо были перебиты сельджуками.

Тому, что «христово воинство» не отличалось благородством и гуманизмом, можно найти подтверждение у некоего Петра Зухенвирта, цитируемого Лависсом в «Истории Тевтонского ордена». Речь идет о походе в Литву, предпринятом в 1377 году герцогом Альбрехтом Австрийским. Описание этого похода как нельзя более наглядно демонстрирует хищническую суть крестоносного движения, поэтому уместно привести его с минимальным числом купюр.

«В лето по Р.Х. 1377 доблестный герцог Альбрехт поднял крест против Литвы для того, чтобы получить достоинство рыцаря, ибо он справедливо думал, что золотые шпоры рыцаря больше ему пойдут, нежели серебряные шпоры оруженосца. Вместе с ним сели на коней пять графов и множество рыцарей и оруженосцев. Такого прекрасного ополчения никогда не было видано: оружие и убранство на людях и на конях слепило глаза своим блеском. Ни одному городу, ни одной стране на своем пути крестоносцы не делают ни малейшего зла. В Бреславле герцог приглашает к себе на пир прекрасных дам; они нарядны, как лес в цветущем мае, и замок полон веселья, танцев и смеха. Другой праздник в Торне, в Пруссии, где блещут алые уста и румяные щечки, жемчуг, венки и ленты. Танцам нет конца, и все идет честь честью. Оттуда ополчение едет в Мариенбург, где живет гроссмейстер Генрих Книпроде; благородный хозяин принимает герцога с полным парадом и щедро угощает гостей добрыми напитками и роскошными блюдами. Но особенно привольное и широкое житье, совсем как при двоpax, пошло в Кенигсберге. Благородный герцог открывает ряд празднеств обедом в замке. Каждая смена блюд возвещается пением труб, на золотых блюдах разносят горы жаркого и печенья и в золотых чашах искрятся французские и австрийские вина.

Наконец начинаются сборы в Литву, ведь ради нее гости и съехались. Маршал советует всем запастись съестными припасами на три недели, и все, не жалея денег, закупают даже больше, чем нужно. Тогда гроссмейстер объявляет поход в честь австрийцев и Богоматери. На берегу Мемеля приготовлено 610 барок, и лодочникам приходится работать не покладая рук от полудня до вечера…

…На другой день рыцари вступают в землю язычников и радостно пускают лошадей рысью. Впереди идет, по обычаю, Рагнитская хоругвь, затем хоругвь св. Георгия, за ней Штирийская, гроссмейстерская и Австрийская. И еще много других хоругвей реет в воздухе. Гордые христианские герои разукрасили шлемы венками и султанами; золото, серебро, драгоценные камни и жемчуг, дары благородных дам своим верным служителям, сверкают на солнце. Но вот наконец и деревня. Рыцари бросаются на нее, как гости, которых не пригласили на свадьбу, и открывают с язычниками бал. Полсотни этих несчастных убиты, деревня сожжена, и пламя высоко поднимается к небу. Тогда граф Герман Сияли вынимает свой меч из ножен, потрясает им в воздухе, говорит герцогу: «Лучше быть рыцарем, чем оруженосцем» — и посвящает его в рыцари. Герцог, в свою очередь, вынимает свою шпагу и в честь святого христианства и Приснодевы Марии производит в рыцари всех, кто ему представляется. После этого начинается грабеж страны. Бог оказал такую милость христианам, что язычники дали захватить себя врасплох. Это им дорого обходится: их колют и режут. В округе было много людей и добра: сколько убытка для язычников, сколько поживы христианам! Ах, как тут было хорошо!

Ночь была не так весела. Литовцы произвели нападение: приходилось получать удары, не видя врагов, но зато слышно было, как они рычали, словно дикие звери. На другой день маршал выстроил войско, каждый стал под свое знамя в свой ряд. Язычники продолжали кричать в зарослях, но это им не помогло. Много их было перебито, много было забрано у них женщин и детей. И смешно же было смотреть на этих женщин, на которых было привязано по два ребенка: один спереди, другой сзади, и на этих мужчин, которые шли отрядами, связавшись друг с другом, будто на сворке. День был удачен, и потому вечером затеян был веселый пир: там без конца подавали гусей, кур, баранов, коров и мед, и он длился до самого отхода ко сну…

…На третий день ополчение вступает в другой округ. Тут те же подвиги: язычников травят точь-в-точь, как лисиц или зайцев, а вечером граф Герман Силли угощает герцога Австрийского и новых рыцарей…

…Так прошла неделя. Целых три округа было опустошено. Дым от сожженных деревень застилал весь горизонт. Но тут настала непогода, пошли дожди с градом, провизия начала портиться, и, стало быть, об удовольствии не могло заходить больше и речи. Тогда ополчение трогается назад, к Мемелю, через овраги и болота. В Кенигсберге рыцари и австрийцы, поздравив друг друга с успехом, расстаются, и приятно подумать, как все хорошо кончится!»[29]





Как видно, в деле травли иноплеменников «благородные рыцари» ничуть татарам не уступали. Чтобы у читателя окончательно исчезли всякие иллюзии на сей счет, приведу описание еще одного эпизода тех войн из «Ливонской хроники» Г. Вартберга. Здесь драматизм противостояния тевтонов и литовцев настолько силен, что говорить хотя бы о капле благородства у одной из сторон даже язык не поворачивается.

«В 1336 году в Пруссию прибыли маркграф Бранденбургский, граф Геннебергский и граф Намурский с войсками помогать ордену в войне с язычниками. Великий магистр воспользовался случаем и вместе с прибывшими союзниками вступил в Литву, чтобы разорить литовский острожек Пунэ, служивший притоном литовцам, возвращающимся с набегов в Пруссию. В острожке укрылись до 4000 литовцев с женами, детьми и всем имуществом. Осажденные отчаянно оборонялись, но и христианское войско решилось добиться Пунэ во что бы то ни стало: били стены таранами, подкапывались под самый острожек. Видя невозможность защиты, литовцы, когда стены острожка грозили уже обрушением, перебили жен и детей, сложили огромный костер среди острожка, зажгли его и потом стали умерщвлять друг друга. Начальник острожка Маргер сам перебил множество своих товарищей, ему помогала какая-то старуха, убившая топором сто ратников и умертвившая потом саму себя. Немцы тем временем ворвались в острожек. Маргер бросился на них с частью оставшихся в живых товарищей и, когда те были перебиты до последнего человека, побежал в подземелье, где была спрятана его жена, убил ее, а потом и самого себя. Пунэ с грудами литовских тел достался немцам.»[30]

Видать, не такое уж и привлекательное было это «магдебургское право», если люди до такого исступления доходили в борьбе с его распространителями. А о чем говорит тот факт, что литовцы убивали своих жен и детей, дабы те не попали в плен к тевтонам? Видно догадывались несчастные, что павлиньи перья на шлемах — еще не признак хорошего тона и вполне могут сочетаться у их носителей с садистским отношением к пленным.

Итак, не было варварство присуще лишь «степнякам», как называют монголов современные историки. Это всеобщее явление, грустная примета того драматического времени.

Кстати, и «факт» разорения монголами Киева в 1240 г. никоим образом не является подтверждением их какой-то особой дикости, поскольку в настоящее время оспаривается рядом ученых.

Есть, например, мнение, что Киев в это время процветал, а разрушен монголами был венгерский Киевец, который и приняли за Киев. Косвенным подтверждением этого Является сообщение Карпини о встреченных им в якобы разоренном Киеве богатых купцах из Генуи, Венеции, Пизы и Дкры. Купцы те, как показал Пелльо, анализируя их имена, являлись выходцами из влиятельных семейных кланов, владевших значительными капиталами[31].