Страница 4 из 31
Очередь за моей спиной глухо роптала:
— Эй ты, долговязый, отвали от раздачи!
— Какую… — начала было продавщица по инерции и тут же запнулась. Щеки ее пошли пятнами, выражение глаз стало беспомощным и виноватым, как если бы из под маски растерявшей иллюзии женщины на меня глянула маленькая девочка.
Выбора не оставалось, надо было брать дорогую. Не терять же в самом деле лицо из-за какого-то полтинника, пусть оно и поросло серебрившейся щетиной. Честно сказать, эта поросль на подбородке меня несколько смущала. Перед выходом из дома я в обязательном порядке бреюсь, но на этот раз не стал. Вечер, темно, да и за сигаретами добежать только до угла. Не мог же я в самом деле знать, что Савеличу приспичит выпить. Бриться каждый день и следить за внешним видом — святая обязанность человека из общества, даже если общество это состоит из таких же маргиналов, как он сам. Ну, может, про маргиналов я немного перегнул, но людей по жизни лишних, это точно. Уходящая, как принято говорить, натура. Через каких-нибудь четверть века декадентствующие художники будут за таких натурщиков платить большие бабки.
Выудив, наконец, из кармана джинсов стольник, я положил на прилавок и собственный полтинник. Женщина наблюдала за моими манипуляциями едва ли не с умилением. Она, похоже, совершенно забыла где находится и по какой причине мы с ней сошлись лицом к лицу.
Уголки ее измазанных карминно красной помадой губ дрогнули и пошли неуверенно вверх.
— Помните, как мы с вами ворону спасали?
И я действительно вспомнил. Редкостной наглости попалась птица и чрезвычайно увертливая. Забралась на самодельную крышу балкона и, припадая на лапу, изображала из себя подстреленную жертву. Металась из угла в угол по шиферным листам пока я, высунув через прутья руку, пытался накинуть на нее вслепую сачок. Девчонка взобралась на подоконник лестничной площадки и оттуда руководила моими действиями. За нее приходилось бояться больше, чем за пернатую скотину. Из нас троих я был старшим, а значит самым умным и ответственным. Когда коррида порядком всем надоела, бесстыжая птица перелетела на ветку тополя и, склонив голову на бок, принялась рассматривать черным глазом своих несостоявшихся спасителей. Видно ей, как и людям, не хватало простого человеческого внимания.
Шло время, мы стояли, разделенные прилавком, и сдержанно улыбались. Бывают в жизни моменты, когда сказать вроде бы нечего, а уйти нет возможности. Как тут уйдешь, как оставишь ее наедине с этой жалкой улыбочкой? Может ей, как той вороне, недостает тепла? Может, я ее единственный шанс почувствовать себя в этом гадюшнике человеком? Никто ведь в юности не мечтает провести жизнь за стойкой винного магазина. Духами торговать, и то на стену полезешь, а тут еще и шебутно, и народ все больше грубый и на слово несдержанный. А она женщина, и не то, чтобы страшненькая, просто по жизни запущенная. Ей бы заняться собой, да быт затрахал. А лучше, чтобы ею занялся кто-то другой, обогрел, приласкал. Только, если честно, пусть даже такой малый найдется, ничего хорошего из этого не получится. Вранье это и сладкие слюни: человека изменить нельзя. Большую подлянку кинул мужикам Бернард Шоу, красиво соврав про Пигмалиона. У меня на этот счет есть собственный опыт. Друг мой Сашка, светлая ему память, в эту сказочку поверил. Галатеи из уличной девчонки не вышло, а парень кончил жизнь под забором. Видно так устроен мир, что верх из двух берет тот, кто стоит ниже по развитию. Ученые психологи об этом законе всемирной подлости наверняка знают, но помалкивают, боятся сказать. Впрочем, их можно понять, многие женаты.
Кто-то сильный дышал мне снизу в ухо и пытался оттереть плечом от прилавка. Очередь уже не на шутку волновалась. Горели трубы, мужики страдали не молча.
Продавщица перевела ставший тяжелым взгляд на наглеца.
— Охолони, лишенец, а то я тебе так тырсну, ни одна больница не примет! Кстати, всех касается, не видите что ли, с человеком разговариваю! А если кто-нибудь еще раз распахнет свою грязную пасть, закроюсь на учет!
И, заглянув мне в глаза, совсем другим тоном продолжала:
— Меня Клавой зовут! Я в девять заканчиваю…
В девять?.. Ну да, в девять! А я что ей на это ответил?..
Рука моя сжимала бутылку кедровой, в кулаке другой был зажат рупь сдачи. Я стоял на ступеньках магазина, лихорадочно соображая чем закончился наш с Клавой разговор. В голове вертелись слова про ворону, но что было дальше, как корова языком слизала. Так случалось и раньше, когда я начинал вдруг ощущать чужеродность происходящего вокруг и свою от него отстраненность. А может, отрешенность, не обязательно же во все вникать, когда вокруг столько бессмысленного. Помнил только, что подмывало сказать ей про макияж, которым не стоит злоупотреблять, но, слава богу, удержался. И правильно сделал, потому что человека очень легко обидеть, а объяснить ему твои самые благие намерения никогда не удается. Пробовал не раз, ничего хорошего из этого не выходит. В лучшем случае тебя не поймут, а в худшем вывернут сказанное наизнанку и так переврут, что устанешь потом отмываться. Такая уж досталась людям извращенная натура, они в этом не виноваты. Не виноват и я, но ощущение, будто я слон в посудной лавке, преследует меня с детства: опасаюсь ненароком задеть людей. А еще у меня было чувство, что Клавдии я как бы что-то пообещал.
В тот самый момент, когда я пришел к этому неутешительному выводу, дверь магазина распахнулась и из нее выскочил вихрастый, в рабочем комбинезоне малый. Засовывая на ходу в карман поллитровку, подтолкнул меня дружески плечом.
— Ну ты, паря, и мастак клеить баб, а по виду не скажешь!
Приложил к груди, словно прижимал к ней арбузы, растопыренные пальцы и, радостно заржав, исчез за углом. Люди часто бывают дружелюбны и добры в предвкушении близкой поддачи. А еще сентиментальными, даже когда трезвы. Достаточно, к примеру, показать им улыбающегося ребенку чиновника, и у них тут же появляется надежда, что он не вор, и от этой мысли на глазах сами собой наворачиваются слезы умиления. Светло становится на душе и так вдруг замечтается, так захочется верить, что этот мордастый тоже человек, хоть криком кричи… Впрочем, всем нам свойственно ошибаться! Но парень этот, с его рвущейся из глубины души животной радостью, заставил меня призадуматься. Неожиданно все как-то получилось но, не скрою, приятно! Похвала, пусть и незаслуженная, всегда греет сердце.
В таком состоянии волнительного недоумения я и позвонил в дверь квартиры Нелидова. Идти от магазина до нашего с ним дома минут пять, но этого мне хватило понять, что женщину, не желая того, я обнадежил. Как это получилось, ума не приложу, только чувство было именно такое. Человек ведь всегда подспудно знает, когда от него чего-то ждут. Достаточно взгляда или тени улыбки и ты себе уже не принадлежишь. Отмахнуться, конечно, можно — сказать, мол, померещилось и вообще не бери в голову! — но тогда возникает ощущение совершенной ошибки, а то и подлости. Не знаю, как другим, мне оно очень знакомо.
А в дверь Нелидова можно было не звонить, он оставил ее незапертой. Воров не боялся, хрущевку нашу даже ночью и по ошибке трудно отнести к элитному жилью. К тому же, со времен службы в уголовном розыске у него осталась привычка таскать в заднем кармане брюк пистолет. Савелич мне его как-то показывал: маленький такой дамский браунинг, сделанный в начале прошлого века в Бельгии. Хотя, скорее всего, дело тут не в привычке, многим за свою долгую жизнь проехал старый сыщик по колесам, многих отправил на отдых за решетку. Распространяться об этом, как и о причине, по которой заслуженного человека турнули на пенсию, он не любил, но из недомолвок и оброненных мельком замечаний можно было сделать вывод, что полковник не поладил с начальством. Надо было закрыть глаза на делишки высокопоставленного сынка, а Савелич не захотел, характер не позволил. Такую несговорчивость, как это всегда и бывает, Нелидову припомнили и он, в компании с чистой совестью, оказался за воротами большого, выкрашенного светлой краской дома на Петровке. А тут вскорости жена умерла и на старости лет Савелич остался один. Дочь жила отдельно, отца навещала где-то раз в неделю. Могли бы запросто съехаться, и Лида не раз это предлагала, но старик уперся, не хотел занюхивать ее молодую жизнь. Захаживали к нему и старые друзья, кто в штатском, кто при погонах, но знакомить меня с ними он избегал, а я к этому и не стремился. Мне-то это зачем?