Страница 66 из 87
– А и впрямь можно обойти.
– И не только, – добавил я. – Чтоб больше таких челобитных не подавали, нужно сделать из этого показательный процесс, а потому…
На следующий день поутру Федор торжественно уселся на свой столец.
Дабы всем было понятно, что он ни в коей мере не собирается посягать на царские прерогативы, мастера изготовили ему особое кресло, очень похожее на стоящий рядом пустующий трон, но значительно скромнее.
Одеяние у него было соответствующее.
Наследник царского престола – это куда выше любого князя, не говоря уж о боярах, а потому и на голове у него была корона, которая тоже имела совершенно иной вид, разительно отличаясь от шапки Мономаха. Легкий серебряный обруч с тремя золотыми зубчиками впереди и с концами, которые сзади немного не сходились, – вот и все.
В первую очередь сделано это было для удобства ношения, но, разумеется, я все соответственно обыграл. Уже на другой день после появления юного Годунова в этой короне знающие люди стали втолковывать прочим любопытным, а таких хватало, что все это не просто так.
Мол, сама корона символизирует почти столь же великую власть над Русью, как и у царя. Однако наследник пока не является государем, потому обод не из золота, а из серебра.
Зубчики же символизируют три вида власти – судебная, исполнительная и законодательная, – которыми наместник пользуется в полной мере, если государь отсутствует.
Обод же не замкнут по той причине, что, когда появится у Дмитрия Иоанновича маленький сын, Федор Борисович торжественно положит символ своей власти в изголовье его колыбели, тем самым якобы передавая ему все полномочия.
Понятно, что для царевича-младенца будет изготовлен иной обруч, куда меньше, но не менять же его каждый год – головка-то растет. А так ему первого детского хватит до семи лет, не меньше, а второго до четырнадцати. Третий же изготавливать ни к чему, ибо вот он, на голове нынешнего наместника.
Ну а если, не приведи бог, случится что с Дмитрием Иоанновичем, то и тут все понятно – обруч сызнова перейдет на голову Годунова, который станет править совместно с юным царевичем, и восседать они станут рядом.
Более того, в знак старшинства сын Дмитрия изначально будет сидеть на троне, а голову его украсит не серебряный, а золотой ободок.
Не буду говорить, какими глазами глядела на меня Мария Григорьевна, когда впервые услышала все это. Думаю, и без того ясно. Если б могла – на клочки порвала бы.
Хорошо, что бодливой корове бог рогов не дал.
Сам Федор тоже несколько приуныл. Пришлось пояснить ученику, что все это так, для людей, дабы они привыкли к его новому высокому титулу, ибо на самом деле… И напомнил про видение, о котором уже говорил царевичу.
Лишь после этого он успокоился.
Но я отвлекся.
Так вот, усевшись на стольце, Годунов внимательно выслушал обе стороны, для начала задав несколько уточняющих вопросов.
Последнее тоже по моей рекомендации.
– Пускай тебе все ясно еще до начала суда и ты уже пришел к какому-то выводу, но все равно надлежит задать вопросы, да не простые, а такие, чтоб и те, кто стоит в толпе, тоже пожелали, чтоб ты решил именно так, а не иначе. Вот как ты мыслишь – кто за кого будет?
– Оно и без вопросов ясно, – пожал плечами Федор. – Простецы за Живца, а те, кто сам холопов имеет, за Карачева.
– Вот ты и задай такие вопросы, чтоб даже последние от боярского сына отшатнулись, – порекомендовал я. – Пусть Петр расскажет, в каком году и в какое время Живец якобы от него сбежал, да в какой одежде, чтоб стало ясно – врет Карачев. Главное, настроить народ соответственно твоему будущему приговору, чтоб у тебя получилось согласно с ним.
– Так ведь оно и так будет согласно с ним, – не понял Федор.
– Будет завтра, – кивнул я, – но не всегда. Ты, конечно, можешь просто решить дело в пользу Живца, оказав ему милость, но надо, чтоб твой суд был не только милостив, но и справедлив. Поверь, что последнее ценится народом куда выше, даже если приговор суров. Вопросы же и предназначены для того, чтобы все поняли твою справедливость.
Федор уразумел.
Народ возмущенно загудел уже после первых ответов Карачева, когда замявшийся боярский сын нехотя выдавил, что сбежал от него Живец в начале января позапрошлого года.
Годунов тут же задумчиво произнес, что хорошо помнит, какие морозы стояли весь тот месяц, после чего уточнил:
– А в чем же бежал сей холоп от тебя? Что за одежа на нем была?
– Одежа добрая, – ляпнул Карачев.
– Да что ж ты брешешь-то – кафтанец худой, и зипунок в заплатах, дыра на дыре, – не выдержал Живец. – Ежели бы не люди добрые, околел бы в ту же ночь.
– И я подтверждаю оное, – решительно выступила из толпы зевак стоящая позади Живца крепко сбитая молодайка. – Онучи и те драные. Цельный день опосля ентого молодца в баньке выпаривала.
– Ты, стало быть, его подобрала?
– И суседи мои подсобляли, он же вовсе мерзлый лежал, волоком тащить пришлось. Не пропадать же христианской душе! У меня и самой хошь и не больно-то, ан куском хлеба поделилась.
Допросили и соседей молодайки – Первак-шорник и Митяй-пекарь все подтвердили.
– Ну, стало быть, у тебя оных кусков было поболе, нежели у Карачева, – развел руками Федор. – А Петр сын Микитин, видать, и такого куска опосля продажи десяти возов зерна не имел.
Про десять возов Годунов загнул. По моей просьбе Игнашка накануне выведал у дворни, что в ту пору Карачев продал шесть возов. Но сделано это преувеличение было специально, в расчете на то, что боярский сын не выдержит и полезет поправлять.
Так и случилось.
– Брешут, государь! – завопил он. – Как есть брешут! – И принялся истово креститься, подтверждая свою честность. – Куда мене, токмо три али четыре. Толком ныне не упомню, давно было, но уж помене пятка.
– Я не государь, а царевич и престолоблюститель, – строго поправил его Федор. – Государь нонича в Серпухове, а коль ты худо слушал, яко о том на Пожаре оповещали, пеня с тебя в полтину. – И кивнул подьячему. – Выпиши.
– А яко с Живцом быти? – сразу приуныл боярский сын.
– Да уж, чай, не забижу тебя, – успокоил его Федор и покосился вначале в сторону толпы, прикидывая ее настрой, а затем – вопросительно – в мою.
Я кивнул, соглашаясь, что дальше оттягивать приговор не имеет смысла, и Федор произнес:
– Надлежало б сызнова вернуть Живца к Петру Карачеву сыну Микитину, ибо тако сказано в кабальной грамотке, коя меж ними была составлена. Одначе в ней указаны не токмо права сына боярского на сего холопа, но и обязанности, в число коих входит давать ему одежу и корм для пропитания. Петр же сын Микитин того не сполнил.
Невысокий сухощавый Живец поднял понурую голову и радостно уставился на Годунова. Карачев приуныл.
– Но в милости своей я дозволяю Петру сыну Микитину самому избрати, яко лучшее. То ли разодрать челобитную Живца, но тогда уплатити ему, яко должно, за прокорм во все лета и тогда сызнова увести холопа на свое подворье, то ли собственноручно изодрать свою грамоту и отпустить Живца на волю. Решай, Петр Микитин.
– Уплачу! Ей-богу, все сполна уплачу! – горячо заверил Карачев.
– Быть по сему! – Последовал удар посохом в небольшой, но увесистый колокольчик, подвешенный на особом укреплении, установленном по правую руку от Федора.
Живец до крови прикусил губу, и тонкая алая струйка скользнула вниз по подбородку, стыдливо прячась в небольшой черной бородке. Карачев же, повинуясь властному жесту царевича, опрометью кинулся к дьяку, уже державшему перо.
– Да яко же оно, люди добрые?! – возмущенно выкрикнула неугомонная молодайка и повернулась к угрюмо ворчащей толпе. – Нешто вовсе правды нетути на белом свете?! А мне яко быти – мы ж с им год как повенчались?!
Федор встревоженно повернулся ко мне.
Я успокаивающе тронул его за плечо – мол, ничего страшного. Даже хорошо – народу свойственно кидаться из крайности в крайность. Чем больше он сейчас зайдет в одну сторону, тем сильнее будет обратная реакция.