Страница 65 из 87
В его отсутствие – он и в себя-то пришел лишь на третьи сутки – Москвой по-прежнему заправляли царевич, я и головы, то бишь командиры стрелецких полков.
Но последним было куда легче – порядок и охрана, а больше ничего от них не требовалось, зато все прочее…
Ведь Федор больше царствовал, то есть делал вид, что рулит.
Разумеется, во всех спорных случаях шли к нему, но… через меня. И пока я топал докладывать, надлежало успеть продумать, как поступать в том или ином случае, поскольку полностью полагаться на юного Годунова было нельзя.
Мало ли…
Это потом, в Костроме, ему придется многое взвалить на себя и путем проб и ошибок учиться править самостоятельно.
Но в Москве перед своим отъездом он должен оставить о себе самое благоприятное впечатление. В том числе и как о человеке, который, несмотря на юные лета, умом пошел в батюшку и уже сейчас «судит и рядит яко убеленный сединами и умудренный великими летами старец».
Последнее, что я тут процитировал, мне доводилось слышать не раз. Досадно лишь, что к этой фразе зачастую следовала прибавка – похвала светлому Дмитрию Иоанновичу, кой оказался не токмо милостив, но и головаст, ибо распознал, что на Годунова можно положиться и довериться.
Ну и пускай прибавляют. Наше дело – выжидать.
Кстати, касаемо умудренности, сразу отмечу, что Федор и впрямь рулил относительно грамотно. Я ведь не просто впихивал в него свои слова, которые ему надлежало озвучить.
Да, сейчас Годунов верил мне безоговорочно. Даже в тех случаях, когда он чего-то не понимал в моих советах, он послушно поступал именно так, как я говорил, а лишь потом уточнял – почему так, а не иначе.
Правда, случалось оно редко и только по причине полного отсутствия времени, как, например, в день его спасения. Там действительно было не до разъяснений.
Но я не собирался замещать усопшего царя и становиться новым кукловодом его сына. Соблазн, что и говорить, имелся, уж очень послушен был царевич, но государь должен до всего доходить сам.
В конце концов, может, мне все-таки удастся выбраться обратно, хотя верилось в это все меньше и меньше, но вдруг? И что тогда? Новый кукловод, и к гадалке не ходи, обязательно объявится, но каким он будет?
Вот то-то и оно.
А даже если я и не сумею выбраться в свой двадцать первый век, все равно не дело. Получается, мне до старости водить Федора на помочах? Но я не нянька.
Так что в основном я излагал вопрос, он самостоятельно принимал по нему решение, и лишь после этого, выслушав его, я начинал поправлять своего ученика, добиваясь, чтобы он сам добрался до единственно правильного или наиболее оптимального варианта, да и то старался проделать это не грубо, а наводящими вопросами:
– А не думаешь ли ты, Федор Борисович, что здесь получается не совсем справедливо? Ведь…
Или:
– Возможно, ты и прав, но попробуй поставить себя на его место. – И, выслушав поправку, рекомендовал: – А теперь встань на место второго челобитчика и вникни внимательно – ведь и он по-своему прав…
– И что тогда делать? – поначалу терялся Федор.
– А ты встань посредине, чтоб судить совсем беспристрастно, – советовал я.
Тот закрывал глаза, думал и на сей раз выдавал почти верный ответ. Но «почти» меня тоже не устраивало, и я, одобрительно кивая – правильной дорогой топаешь, ученик, – рекомендовал:
– А теперь, оставаясь в середине между ними, мысленно поднимись вверх, ибо судья не среди судящихся, но над ними, как господь бог.
То есть я делал все возможное, чтобы он пришел к самому правильному, на мой взгляд, – подталкивал, подпихивал, но все равно окончательно решал он сам.
Кстати, царевич и тут учился очень быстро, практически не повторяя своих ошибок и свято памятуя все мои наставления, включая и главное:
– Лишь после того, как придешь к нужному решению, лезь в Судебник и подыскивай под него нужный закон.
– А я мыслил, что туда первым делом, – удивлялся он.
– Если бы ты осуществлял правосудие, тогда да, – соглашался я. – Но ты должен олицетворять куда более высокое и разумное – справедливость.
– А ежели они расходятся? – помнится, задал мне Федор вопрос, когда мы готовились к первому в его жизни судебному заседанию.
– Неудивительно. Они это делают гораздо чаще, чем сходятся, но ты попытайся все-таки их увязать, ибо закон при всем его несовершенстве впрямую нарушать негоже. Сам подумай, как можно требовать от людей жить по нему, если власть, которая их принимает, сама же и нарушает?
– Так ведь не увязывается, – вздохнул он и потряс челобитной, которую назавтра мы должны были разбирать в первом судебном заседании с его участием. – Вот сам прочти-ка.
Я прочел.
В грамотке от некоего боярского сына Петра Карачева сына Микитина говорилось, что от него самовольно ушел его холоп Живец Коваль сын Митрофанов, которого он теперь сыскал, но тот упирается и в холопы идти не собирается.
Была и вторая – от самого Живца. В ней утверждалось, что боярский сын сам в голодный год выгнал его из своего дома, а ныне, узнав, что он выжил, норовит «сызнова примучить» его в свои холопы.
Были еще бумаги, в которых опрошенные свидетели подтверждали показания Живца, однако все это слова, а на деле, согласно Судебнику…
Получалось, что правосудие должно в очередной раз восторжествовать над здравым смыслом, да и над справедливостью, о чем мне сокрушенно заметил царевич:
– По совести, Живцу волю надобно дати, а ежели по Судебнику, вовсе напротив – господину вернуть.
Я призадумался. И впрямь получалось как-то не того.
На стороне Живца – справедливость, зато на стороне этого, как там, Петра Карачева, статьи Судебника. Раз холоп – все. А уж выгнал не выгнал, оговорок нет. Отпускной-то лист хитрец Карачев ему не выдал, потому все оставалось по-прежнему.
– И таких не одна грамотка лежит, эвон сколь. – Федор досадливо поворошил внушительную горку свитков, лежащих на отдельной полке. – А завтра судилище, на коем мне надо слово сказывать.
Я прошелся к новенькому стеллажу и одобрительно провел рукой по дереву – хорошо все сделал Еловик, в точности согласно моим указаниям и чертежу, который я быстренько набросал перед отъездом в Серпухов.
Да и таблички, которые были прикреплены на каждую полку, тоже выписаны четко и крупно – не ошибешься, и ориентироваться весьма удобно. Вот тебе статья о холопах, и тут же под нею аккуратно уложены свитки с челобитными, подходящими под нее, а вот о божьем суде – тут совсем мало, а вот…
Да, идея была не моя – вновь пригодилось воспоминание о дяде Косте, когда он, начиная работу над своим Уложением о пограничной службе по охране рубежей, точно так же систематизировал старые документы, касающиеся ее.
Ну и пускай не моя. Зато я ее удачно использовал. Да и Еловик со своей феноменальной памятью пришелся как нельзя кстати. Хоть и не успел он раскидать по полкам все челобитные, но процентов на восемьдесят с ними управился – вон как мало их осталось лежать в углу на лавке.
– А сам как мыслишь? – осведомился я для начала.
– Поди, тако же, яко и ты, – уклончиво ответил Федор. – Да что с того проку, коль в Судебнике иное. – И в подтверждение своих слов ткнул пальцем в табличку со статьей.
– Прок в том, что у нас имеется желание, – пояснил я. – А при его наличии можно обойти и Судебник. – И, скептически усмехнувшись, глядя на написанное на ней, предложил: – Давай теперь думать и размышлять.
Вообще-то я примерно представлял себе, как это сделать.
И немудрено. Если уж русский человек в состоянии найти лазейки в российском законодательстве начала двадцать первого века, поскольку один Остап Бендер всегда умнее сотни законоведов, то надуть средневековое право для него раз плюнуть.
Однако на всякий случай я заглянул в кабальную грамоту на Живца, после чего, ткнув в нужное место пальцем, заметил:
– Гляди. Вот то, что тебе нужно.
Федор прочел и непонимающе уставился на меня. Я не стал объяснять – пусть сам дойдет. Размышлял он, правда, недолго – минут пять, а затем радостно заулыбался: