Страница 54 из 87
– А-а-а, да что с тобой говорю вести! – взвыл он, но у самой двери я остановил его, ответив на последний заданный им вопрос:
– Говоришь, в Москве. А что проку? В осаде долго не продержаться. От силы несколько дней, а там горожане как-нибудь исхитрятся да откроют ворота.
Серьга, опешив, повернулся и остолбенело уставился на меня. Я уже успел извлечь яблоки – не подвело чутье, и теперь, взгромоздившись на соседнюю бочку, перевернутую днищем вверх, с аппетитом грыз одну из своих находок, при этом весело болтая ногами.
– Так ты трезвый? – настороженно спросил он.
– Давно, – вздохнул я, но сразу поправился: – Не совсем, конечно, но если и остался хмель, то только чуть-чуть. – И, хрустко надкусив еще раз яблоко, добавил: – Так вот о Москве. Сам посуди, мне даже на стены ставить некого. Моя тысяча разом их оборонить не в силах, там же три десятка верст, если все в куче посчитать, вместе с Белым городом и Скородомом, а стрелецкий народ в смятении, того и гляди, сам ринется ворота открывать.
– Так-то оно так, – задумчиво протянул Тимофей, подходя поближе.
– А уж кровушки при этом прольется – вода в Москве-реке алой станет, – подытожил я, ехидно добавив: – Между прочим, кто-то мне заповедал ее поберечь. Ты, часом, не помнишь, кто бы это мог быть?
– Одно дело через стены о мире уговариваться, а совсем иное – самому в пасть лезть.
– Про стены я только что тебе сказал, – напомнил я. – Можно, конечно, вовсе из Москвы уйти и попробовать поднять народ против Дмитрия, только тут не Москва, а все русские реки заалеют. Так что поспешил твой Желудь со мной прощаться.
– А я поспешил тебя за умного почесть, – парировал Серьга.
– Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой, – горделиво процитировал я.
– Какой бой?! – простонал Тимофей. – Ну какой тебе бой ныне?! – склонился он ко мне.
– Словесный, – скромно пояснил я.
– Не будет боя, – вздохнул он, принявшись как-то загадочно разглядывать мое лицо и продолжая говорить: – Государь, опосля того как я тебя забрал, гонца подослал, кой поведал, что, мол, ежели я с тобой за обидку свою сочтусь сполна, так он особливо суровой кары надо мной чинить не станет, ибо поймет.
– Не уясню я что-то, – начал было я, но тут же полетел на пол.
Ох и тяжела казацкая длань. Хорошо хоть, что основная сила увесистого удара пришлась по скуле, а то непременно бы выплюнул парочку зубов. Впрочем, во рту солоновато. Попробовал на ощупь, так и есть – шатается один. Все-таки задел Шаров.
– Больно? – сочувственно поинтересовался Серьга, дружелюбно протягивая мне руку.
– Обидно, – процедил я сквозь зубы и демонстративно отвернулся от предлагаемой помощи, поднявшись самостоятельно. Кое-как стряхнул с одежды налипшую солому и укоризненно заметил: – Напрасно ты это, Тимофей Иваныч. Признаться, не ожидал.
– А что мне делать, коль ты такой дурень, – смущенно проворчал он. – Должон же я в глазах Дмитрия Иваныча чистым остаться. Ты мне приложил, – он потрогал разноцветные разводы, – а я тебе. Таперича вроде как квиты. А бежать умыслишь – поведаешь. Глядишь, чего-нибудь надумаем.
– Не за тем я ехал, чтоб бежать, – угрюмо возразил я, еще раз осторожно потрогав скулу.
Нет, я не обиделся на Шарова. Разве что немного, да и то лишь до его пояснения. Правильно мне заехал атаман. Ну что это за побои, если следов вообще не видно? Но и воспользоваться предложением Серьги я не собирался – во всяком случае, пока.
Вместо этого попросил:
– Там у меня ларец был приторочен. Его потом, кажется, Басманов забрал или еще кто. Ты бы съездил к государю своему и сказал, чтоб он бумаги, которые в нем лежат, вначале в одиночку прочитал, уж больно они тайные.
– Съезжу, – пробурчал он.
– Вот и хорошо, – кивнул я и, ежась, пожаловался: – А прохладно тут, – и похлопал себя по груди.
– От стен веет, – буркнул Тимофей. – Велю, чтоб пару попон принесли да соломки свежей. А уж боле звиняй, – развел руками он и язвительно заметил: – Приучайся спать по-козацки.
– Приучусь, – кивнул я. – Мне не впервой. – И попросил: – Ты бы о моих ратниках тоже позаботился. Ну там попоны, солома, поесть чего-нибудь.
– Тьфу ты, – сплюнул в сердцах Шаров. – Нашел о чем заботиться. Тут свой дом вовсю полыхает, а он у соседей стену водой норовит полить!
– И потом, если что со мной случится – мало ли как оно сложится, – упрямо продолжил я, – позаботься, чтоб им зла не чинили.
Он хмуро кивнул.
– Вот и батюшка твой тож из таковских был. Никогда о своих людишках не забывал, и всегда чтоб… – Серьга крякнул и досадливо махнул рукой, принявшись тереть глаза, ворча на проклятую труху с потолка, которая то и дело сыпется вниз.
Пока он разбирался с «трухой», я успел спросить:
– А кто меня сторожить будет – твои казаки?
– А чего тебя сторожить? – удивился Шаров. – Отсель не сбежишь. Сквозь оконце слюдяное разве что кошке пролезть под силу, а дверь поди выломай. Да и к чему?
– Речь не про побег, – пояснил я. – Тут наоборот как раз… – И осекся.
А может, мои опасения напрасны?
Или даже наоборот – пусть убийцы приходят, а я уж их встречу, да так, что мало не покажется. Хотя если их будет человек пять, да с саблями, трудненько придется. Очень даже возможно, что не смогу управиться – чай, не киногерой.
– Ну-ну? – заинтересовался Серьга.
– Гости могут у меня появиться, – я наконец пришел к выводу, что рисковать попусту ни к чему, – причем незваные. Так что поставь кого-нибудь, да не одного. А если государь пришлет других сторожей – скажи, что опаска у тебя. Мол, сбежать я от них могу, потому ты им не доверяешь.
Атаман вопросительно уставился на меня.
– Напрасно ты мыслишь, что государь на таковское решится… – с легкой укоризной в голосе протянул он и сразу напомнил, что Дмитрий уже отдал соответствующее поручение ему самому, а потому ни к чему государю возлагать точно такое же еще на кого-то.
Вообще-то звучало логично, но только что касалось самого Дмитрия, а тут не следовало забывать и о советниках, которые у него имелись, в том числе из «шибко умных».
Вон они как хорошо придумали с моим «черным умыслом». Могут и еще изловчиться, а потом объявить, что я от стыда, раскаяния и тоски принял яд. Мне же его «принимать» сейчас никак нельзя – пожить надо. Да и слишком много других жизней «привязано» к моей.
О том я и сказал атаману, пояснив, что совсем не уверен, будто наказ Тимофею Ивановичу о беспрепятственной расправе надо мной на самом деле исходил от государя. Одним словом, лучше, если сегодняшнюю ночь он постережет меня как следует, а уж завтра, думаю, после прочтения бумаг из ларца, когда ко мне заявится сам государь, будет полегче.
– Вон ты на что полагаешься, – протянул Серьга и рассудительно заметил: – А ты не помыслил, что, коль они столь важны, а ныне у него в руках, так ему проще всего изодрать их, да и тебя самого на тот свет спровадить от греха?
– То списки, – пояснил я, – а подлинники в надежном месте. Если умру, они всплывут. Получается не проще, раз живой обязуется молчать, а мертвый примется во всю глотку горланить об этих тайнах. Так и передай… казачьему царю.
– Да он, может, и вовсе читать их не станет, – хмыкнул Шаров. – Отмахнется, и вся недолга.
– После твоих слов да после того, что ему Басманов сказал? – удивился я, но сразу же осекся.
А передаст ли Басманов то, что я ему сказал? Не побоится? А если нет или как-то смягчит произнесенное мною?
– Ты, когда станешь его предупреждать, шепни еще словцо. Мол, я тебя просил передать, что там его позор, – вновь повторил я то, что ранее сказал боярину.
– В бумагах-то?! – недоуменно уставился на меня Серьга и озадаченно спросил: – А ты ничего не спутал? Как же он там может быть-то?!
– А почему нет? – в свою очередь осведомился я, не понимая, что тут такого удивительного.
Шаров пожал плечами и рассудительно ответил, что…
Только теперь, да и то не сразу, выяснилось, что под словом «позор» мы с атаманом подразумевали совершенно разные понятия. Он – принятое тут, сейчас, в это время, то есть зрелище или представление для людей, которое показывают бродячие скоморохи, а я – свое, привычное для двадцать первого века.