Страница 25 из 87
– Да мне поутру вроде как довелось ее пролить. Оголяться не буду, но думаю, Мария Григорьевна и так видит перевязку, кою мне делала ее дочь, – парировал я, задумчиво поглядев на перебинтованное запястье левой руки.
Это была правда. Ключница предлагала поменять ее, чтоб наложить мазь, но я отказался, сославшись на жуткую загруженность. Плечо – да, никуда не денешься, его царевна бинтовала прямо поверх кафтана, потому пришлось снять, а тут…
Ееруки трудились, так что этот кусок белой ткани для меня нечто вроде флага, а их не меняют. Завтра куда ни шло, все равно придется, а сегодняшний день мне лучше побыть с этим знаменем, чтоб если чего, то оставить в последний час у себя маленькое воспоминание о ней.
– И о животе своем тоже не думалось. А что в живых остался… – Я недоуменно развел руками, будто и сам удивлялся этому загадочному обстоятельству. – Ты уж прости, царица, что я немного половчее оказался, нежели князь Дуглас. Если в том мою вину усматриваешь – спорить не берусь. К тому ж я и впрямь дорожил своей жизнью, считая, что Федору Борисовичу она еще понадобится.
– Дорожил, – повторила она таким тоном, будто уличала меня в чем-то неприличном.
– Да, дорожил, – невозмутимо повторил я. – Можешь мне не верить, но после того, как меня не станет, вам всем жизни на этом свете пара седмиц, не больше. Разве что Ксению Борисовну пощадят за красу ее ангельскую, да и то, боюсь, с недобрым умыслом.
– То ты так мыслишь, – упрекнула она. – А мне ведомо, что ныне сызнова народ за нас. – И подчеркнула: – Весь! А в согласном стаде и волк не страшен.
– Не спорю. Только вначале хотелось бы увидеть это согласное стадо.
– Так нешто ты сам не узрел ныне на Пожаре?! – всплеснула руками она.
Я покосился на Федора, который тут же виновато потупил взгляд, уткнув его в свою тарелку и сосредоточенно стараясь выловить из нее ложкой крохотный грибок, который упрямо ускользал, невзирая на всю настойчивость царевича.
– Это лишь кажется, – вздохнул я. – На самом деле среди москвичей большинство осторожных, которые остерегутся выступить в защиту Годуновых. Такое – удел лишь неосторожных, а они, увы, не выжили.
– Напрасно ты так, князь. Ежели счесть тех, кто поднимал мятеж, счет выйдет коротким, так что супротив немногие.
– Верно, немногие, – подтвердил я. – Но сочувствовали ему многие, а готовились и выжидали все.
– Так усмирить бунт, и вся недолга.
– Бунты – язык тех, кого вовремя не выслушали. И кем мне его усмирять, коли не выслушаны почти все?
– Что ж ты, сызнова про своих ратников забыл?
Ну вот – с чего начали, к тому и приехали.
Несколько удивляло лишь количество желчи и злости, скопившееся в этой немолодой женщине. Вообще-то ей впору уже о боге помышлять да грехи замаливать, которых, больше чем уверен, у нее при таком-то характере скопилось будь здоров, а она все туда же – вперед и с песней.
Победим врага, несмотря на любые потери!
– Помню, – кивнул я. – А вот кое-кто, сдается мне, запамятовал про стрельцов. Их же куда больше. Конечно, на льва можно и с шилом кинуться. Даже, как знать, вдруг получится уколоть им зверя, а что дальше?
– Стало быть, худо готовил ратников, – вновь отыскала она повод для очередного упрека.
– Нет, хорошо, – возразил я. – Только готовил к иному – воевать. Идти на верную смерть – такому и впрямь не учил.
– Господь позаботился бы о вас.
– Бог думает о нас. Но он не думает за нас, – парировал я и подосадовал молчанию отца Антония.
Самое время выступить ему с какой-нибудь речугой с кучей цитат из Библии, где они имеются на все случаи жизни. И тут же, как по заказу, раздался его мягкий, негромкий голос:
– Сказано Иоанном Златоустом: «Ни уклоняться от битвы нельзя, ни самому искать битвы: тогда и победа будет славнее». А что до Басманова, дочь моя, то Максим Исповедник заповедал, что любовь к богу не терпит ненависти к человеку. Если злопамятствуешь на кого, молись о нем и старайся, сколь можешь, любить всякого человека. Если же не можешь, то по крайней мере не ненавидь никого. Потому и скорблю ныне, глядючи, яко обуяло тебя диавольское искушение к отмщению. Стыдись, ибо даже князь, хоть и ратный человек, архистратиг [23], одначе не держит в помыслах пролитие крови чрез необходимую меру, ибо не токмо храбр, но и благоразумен, а ты…
Но и это не помогло. Скорее наоборот – распалило Марию Григорьевну еще сильнее.
– Даже у Христа терпение иссякло, иначе бы он не просил бога убрать от него чашу сию. Мы ж, отче, – зло уставилась она на отца Антония, – токмо люди, потому нам простительно вдвойне.
– А быть может, Исус [24]хотел отклонить от себя только этот, особенный род мученичества? – тихо возразил священник. – Почем ты ведаешь, сестра моя во Христе, может, господь вместо чаши, предложенной ему небесным отцом, в глубине души возжелал для себя чаши тягчайшей?
Умолкла, но ненадолго. Что-то вроде передышки перед очередной атакой, не более.
Вообще, всех женщин старше семидесяти я обычно делю на три категории: милые старушки, старухи и старые ведьмы. Эта не достигла и пятидесяти, но уже сейчас ее можно было смело зачислять как потенциального кандидата в третью категорию – созрела.
Не зная, что еще сказать, царица отчеканила:
– А я думала, что князь Мак-Альпин смелый человек.
И вновь одновременно раздалось:
– Матушка!
– От большой смелости чаще всего совершаются большие глупости, – невозмутимо ответил я.
– Ну с меня довольно! Сыта я! – Она не встала – вскочила из-за стола, но глядела при этом не на меня, а на Федора. – Попомнишь еще мои нынешние словеса, сын, и пожалеешь, что слушал не тех, кого надобно. Боюсь токмо, как бы к тому времени поздно для тебя не стало. – И, уже обращаясь к Ксении: – И тебе довольно трапезничать, а то ежели государь Димитрий Иоаннович, – не произнесла – прошипела, – повелит тебе ради потехи со смердом обвенчаться, голодно с непривычки станет, так что начинай привыкать к малому. – И совсем по-змеиному: – Заступница!
Царевна вздрогнула и опустила голову. Так и есть – показались слезинки, скользнули по щекам.
Сердце разрывалось, а что тут можно поделать? Разборки-то чисто семейные, не влезешь. Разве что…
И я, воспользовавшись тем, что взгляды всех устремлены на Ксению, легонько пихнул Федора локтем в бок.
Брат ты или кто?!
И вздохнул – молчит, окаянный.
Ну и ладно. Зато мне терять нечего, ибо я в глазах вдовушки все равно чуть ли не на одной доске с предателями – куда уж ниже.
– Твоя дочь, достопочтенная Мария Григорьевна, выйдет замуж только за того, за кого захочет выйти, дабы жить с ним долго и счастливо в любви и согласии. И негоже думать, что брат позволит ее обидеть, кто бы ни был этот человек.
Ух, каким злобным взглядом ожгла меня Мария Григорьевна! Какая уж там достопочтенная – среди драконш таковых не водится. Хорошо хоть, что пламя изрыгать еще не научилась, а то прожгла бы меня насквозь.
Ой, каким ласковым взглядом одарила меня Ксения Борисовна! Бог ты мой, да пусть поливают огненными струями хоть каждый день, лишь бы потом смазывали таким бальзамом!
– А раз ее не посмеет никто изобидеть, покамест я… и князь Мак-Альпин живы, негоже гнать сестру из-за стола.
Ну наконец-то прорезался голосок и у Федора. Давно пора.
– Она и без того ничего не успела вкусить, а день был тяжкий и долгий…
Ого, уже и крепчает. Прямо как на недавнем совещании со стрелецкими головами и сотниками. Честно говоря, не ожидал.
А насчет денька ты тоже прав, ученик, – весьма долгий. Мне уж и не верится, что он вообще когда-нибудь закончится.
– Останься, сестрица!
Это уже апофеоз, кульминация или даже финал, он же финиш, причем победный. Мадам, кажется, вам шах и мат.
Или нет?
Бедная Ксения совсем растерялась. Немудрено. Вот кого ей сейчас слушать, когда два самых близких и родных человека приказывают совершенно противоположное?